- Твоего мнения, Адам, я не спрашивала. Анна, веер ближе. Мистер Старбак, авантюристы ненадёжны.
- Многие люди, мэм, которым в надёжности не откажешь, не чуждались авантюр. Отцы-основатели, например.
Мириам Фальконер пропустила его шпильку мимо ушей:
- Прискорбно, ведь я вынуждена вверить жизнь моего сына вам, мистер Старбак.
- Мама, пожалуйста… - вновь встрял Адам.
- Если мне потребуется знать твоё мнение, Адам, будь уверен, я тебя спрошу. А пока помолчи. – когти были выпущены, острые и блестящие, - Я бы не хотела, чтобы вы впутали моего сына в какую-нибудь авантюру. Я была бы счастлива, оставайся он на Севере с миротворческой комиссией. К сожалению, его душу заполучила к себе партия войны. Партия, включающая и вас, за что я к вам не испытываю ни малейшей симпатии. Что ж, я умываю руки, мистер Старбак, и вверяю судьбу моего сына вам и моему легкомысленному супругу.
- Ваше доверие – честь для меня, мэм. – сказал Старбак, диву даваясь, как быстро с миссис Фальконер сползла маска болезненной дамы немного не от мира сего, и из-под личины выглянула властная мегера.
- Приятно было познакомиться, мистер Старбак.
Наверно, таким же тоном она выражала бы признательность хозяину бродячего зверинца, продемонстрировавшего ей какую-нибудь экзотическую тварь. Искренняя сердечность прозвучала в её голосе мгновение спустя, когда она простёрла руки навстречу Итену Ридли:
- Итен, мой дорогой! Как ни тщится Вашингтон отсылать тебя подальше от меня, ты здесь! После беседы с мистером Старбаком мне необходимо сбить оскомину. Садись, поболтаем, Анна уступит тебе стул.
Адам потянул Старбака прочь:
- Прости, пожалуйста. На неё иногда находит.
- Да ладно, Адам. У меня ведь тоже мать есть.
Вообще-то, Джейн-Эбигейл-МакФейл Старбак ничем не напоминала субтильную Мириам Фальконер. Она была рослой, полной, горластой и широкой во всём, кроме душевных качеств.
- Ей нездоровится. – оправдывался за мать Адам, - Страдает от какой-то болезни, что называется «невралгия».
- Да, мне Анна говорила.
Адам шагал, глядя себе под ноги, затем резко остановился и вопросил:
- Почему с женщинами всегда так сложно?
Вышло у него столь трагично, что Старбак не сдержал смеха.
Впрочем, мрачное настроение владело Адамом недолго. Праздник предлагал уйму увеселений. На стрельбище можно было пострелять из ружей образца 1841 года в соломенных болванов, обряженных под янки в тряпьё и цилиндры. Любой, кто попадал в бумажные мишени, пришпиленные к груди чучел, получал серебряный доллар. Из чана с водой желающие могли попытаться выудить без помощи рук яблоко. Для офицеров и искусных наездников были скачки с препятствиями, для рядовых и штатских простолюдинов – перетягивание каната. И, конечно, «тянигусь».
- Что за «тянигусь» такой? – поинтересовался Старбак.
Адам вытаращил на него глаза:
- У вас в Бостоне нет «тянигуся»?
- Нет, но взамен у нас есть такая штука, как цивилизация. Это всяческие библиотеки, церкви, школы…
Адам сунул другу кулак в бок и отскочил на безопасное расстояние:
- Тебе «тянигусь» понравится. Подвешивается гусь, а шея ему густо мажется маслом. Кто ухитрится свернуть ему башку, забирает гуся себе.
- Гусь, что, живой? – ужаснулся Старбак.
- Ну да. Согласись, нелепо свёртывать голову мёртвому гусю. Конечно, живой.
Но перед тем, как отдать должное всем развлечениям по очереди, друзья направились в беседку, где расположились фотографы, оплаченные и специально приглашённые из Ричмонда Вашингтоном Фальконером, желавшим, чтобы каждый из легионеров увековечил свой образ. Фотографические портреты, отпечатанные в узорчатых рамочках, должны были напоминать им в глубокой старости о героическом прошлом. Вашингтон Фальконер подал подчинённым пример, сев в высокое кресло первым. Адам стал вторым.
Процесс был долгим. Голову Адама фотограф втиснул в железную рамку наверху спинки кресла. От тех, кто будет потом рассматривать картинку, раму скрыли волосами и кепи Адама. Требовалась она для того, чтобы голова пребывала в неподвижности, пока в деревянном корпусе аппарата происходит таинственное действо фотографирования. В левую руку Адам получил револьвер, в правую – обнажённую саблю.
- К чему такая воинственность? – спросил Адам у отца.
- Так модно, сын. Потом гордиться будешь этой картинкой.
За креслом были развёрнуты знамёна Легиона. Адам сидел, будто аршин проглотив. Обливающийся потом помощник фотографа принёс из технического фургончика влажную стеклянную пластинку. Её вставили в аппарат, Адаму приказали не дышать, а фотограф снял крышку.
Затаил дыхание не только Адам, а все присутствующие. Муха с жужжаньем вилась вокруг лица Адама, помощник отогнал её полотенцем.
- Можете выдыхать. – разрешил юноше фотограф, - Но медленно. И постарайтесь не шевелить саблей.
Казалось, целая вечность прошла до той секунды, когда стеклянная пластинка в ящике была вновь закрыта от губительного света, и помощник понёс её в фургон для проявки.
