Крики зрителей стали жиже и стихли вовсе, когда до публики дошло, что слово для благословения взял преподобный Мосс. Он терпеливо ждал этого момента с самого утра, и теперь навёрстывал упущенное, не жалея времени, слушателей и бедолаги Джо Спарроу, по поводу которого в толпе даже начали заключать пари: свалится-не свалится. Ноздри щекотал доносящийся от очагов запах жареного мяса, а преподобный всё требовал от Всевышнего благословить Легион, его знамёна, его офицеров и тяжкую десницу подразделения, коей будут повергнуты враги. Преподобный Мосс разглагольствовал бы и далее, но, едва он умолк, чтобы перевести дыхание, старый полковник Пеникрейк неожиданно резким для человека в его годах баритоном рявкнул: «Аминь!» Публика подхватила спасительный клич, и узнать, что ещё хотел сказать преподобный, к счастью, не удалось. Зато Фальконер, не упускавший возможности ввернуть словечко-другое, заверил горожан, что после победы над янки знамёна вернутся домой.
- То есть, скоро! Как всегда у нас, чёрт возьми!
Оркестр грянул «Дикси» под крики белой публики и чернокожих. Полковник приказал пронести знамёна перед строем, чтобы каждый боец мог посмотреть на них вблизи. Было около двух дня и, пока одного из двух быков, припахивавшего уже скорее горелым, чем жареным, разделывали, сразу подавая на столы, мировой судья Балстрод привёл Легион к присяге на верность Конфедерации. В конце церемонии полковника с женой чествовали троекратным «Ура!», затем бойцам разрешили составить оружие в козлы, снять ранцы и разойтись.
Адам поволок Старбака к палатке для почётных гостей:
- Ты должен познакомиться с матушкой.
- Должен?
- Конечно.
По пути Адам поздоровался со старшей сестрой майора Пилхэма, почтенной старой девой в чистеньком штопанном-перештопанном старомодном платье; приподнял кепи, приветствуя жену бывшего конгрессмена, громко жалующуюся на скуку в Ричмонде, не идущей ни в какое сравнение с бурной жизнью в Вашингтоне. Мириам Фальконер восседала на принесённом из дома кресле. Сидящая рядом Анна робко обмахивала её веером.
- Мама, мой друг Нат Старбак. – гордо объявил Адам.
Огромные глазищи сверкнули на Старбака из-под вуали. Матери Адама было под сорок или за сорок, но, не зная об этом, никто не дал бы ей и тридцати. Кожа гладкая, белая и чистая, как у девочки, губы полные и пухлые, а рука, поданная для поцелуя, ничего не весила, будто птичья косточка.
- Мистер Старбак, - мягко, с придыханием, сказала она, - Добро пожаловать.
- Спасибо, мэм. Честь для меня.
- Встреча со мной? Пустое. Я не столь уж значительная персона. Это так, Анна?
- Не так, мама. Здесь ты самая значительная персона.
- Не слышу тебя, Анна. Ты можешь говорить громче?
- Ты – значительная, мама!
- Не кричи. – Мириам Фальконер поморщилась и приложила пальцы к вискам, пояснив Старбаку, - Я, мистер Старбак, нездорова.
- Жаль слышать, мэм.
- Не так близко, Анна. – миссис Фальконер отвела от щеки веер и откинула вуаль.
Выглядела она, с некоторой долей вины подумалось Старбаку, чрезвычайно хрупкой и чрезвычайно привлекательной. Понятно было, почему юный Вашингтон Фальконер влюбился без памяти в дочь почтмейстера из Роскилла и женился на ней вопреки воле родителей. И её краса казалась ещё удивительнее, стоило лишь вспомнить, что Мириам Бёрд - сестра нескладного Таддеуса Бёрда, которого красавцем можно было назвать лишь в издёвку.
- Как вам в Виргинии, мистер Старбак?
- Нравится, мэм. Ваш муж очень любезен.
- Я давно позабыла, что Вашингтон может быть любезен.
Чтобы разобрать её слова, Старбаку пришлось наклониться. В палатке пахло свежескошенной травой, духами и камфарой. Последний запах, как предположил Старбак, исходил от платья миссис Фальконер. Камфара, очевидно, использовалась в качестве средства против моли. Близость к матери друга заставляла Старбака нервничать. Как у трупа, внезапно сообразил он. Кожа у неё была белой и гладкой не как у девочки, - розовощёкой, кровь с молоком, а как у трупа.
- Адам признался, что вы с ним – лучшие друзья. – произнёс труп.
- Горжусь этой дружбой, мэм.
- Разве дружба выше сыновнего долга? – подпустила она, как кошка, коготки.
- Мне трудно судить. – ушёл от ответа Старбак.
- Ближе, Анна. Ближе. Ты хочешь, чтобы я здесь умерла от жары? – Мириам Фальконер поджала бледные губы, - Никогда не задумывались, мистер Старбак, сколько горя вы принесли вашей матери?
Старбак решил, что самое время тоже показать зубы:
- Моя мать, мэм, не уставала мне об этом напоминать.
Мириам Фальконер уставилась на юношу, не мигая. Она словно оценивала его, и оценка была явно не в его пользу.
- Не так близко, Анна. Ты меня поцарапаешь. – Мириам Фальконер отстранила веер на пару сантиметров от лица. На тонком пальце поверх чёрной кружевной перчатки она носила перстень с тёмным камнем. К груди, рядом со спускавшимся с шеи ожерельем из чёрных жемчужин, была приколота брошь.
- Я полагаю, - вынесла вердикт миссис Фальконер, - что вы, мистер Старбак, авантюрист.
- Это плохо, мэм?
- Это эгоистично.
- Мама… - попытался вмешаться Адам, но мать оборвала его:
