- Знаешь, что, Нат? Я ведь надеялась, что они мне не откажут в крохотном шансе. Шансе стать, как все. – она помедлила, - Но они не хотят пускать меня в свой мирок.
- Тебе не нужно их разрешение, Салли, чтобы жить, как тебе самой хочется.
- А, плевать мне теперь на них. Наступит день, и они будут драться друг с другом за один мой благосклонный взгляд, вот увидишь!
Старбак усмехнулся во тьме. Не сговариваясь, шлюха и отставной солдат объявили войну всему свету. Нагнувшись, Натаниэль поцеловал Салли в щёку:
- Пойдём, отведу тебя домой.
- К тебе пойдём, - решила она, - Я не в настроении сегодня работать.
Ниже по течению грохотал поезд, везущий припасы к побережью, где у полуострова горстка южан готовилась противостоять полчищам северян.
Старбак привёл Салли к себе. Он был грешником, а сегодняшняя ночь не располагала к покаянию.
Салли ушла около часа ночи, и Старбак спал один в узкой кровати до того момента, когда за ним пришли. Проснулся он лишь от грохота вышибаемой двери флигеля. В каморке было темно, и Старбак нащупал кобуру, но вынуть револьвер успел лишь к той секунде, когда прогрохотавшие по лестнице сапоги остановились у входа в его комнату. Дверь распахнулась от пинка, свет фонаря ослепил Натаниэля.
- Брось пушку, парень! Ну!
В комнату ввалились люди в форме, с винтовками, увенчанными штыками. Штыки в Ричмонде было позволено примыкать только «ухарям Уиндера», то есть подчинённым главы всей военной полиции генерала Уиндера, и Старбак положил револьвер на пол, прикрыв глаза от света фонаря ладонью.
- Твоя фамилия Старбак? – спросил тот же голос.
- Кто вы такие?
Бойцов был взвод, не меньше.
- Отвечай на вопрос! Твоя фамилия Старбак?
- Да.
- Взять его!
- Эй, одеться-то дайте!
- Шевелись, парни!
Двое служивых стащили Натаниэля с кровати и припёрли к побеленной шелушащейся стене.
- Одеялом его оберните, нечего лошадок пугать его голым задом. Только наручники сперва надень на него, капрал!
Глаза Старбака привыкли, и он рассмотрел отдававшего команды. Капитан, широкоплечий, с тёмно-русой бородой.
- Какого чёрта… - начал было Старбак, когда капрал надел ему наручники, но один из солдат ловким тычком вышиб из арестанта дыхание.
- Молчать! – рявкнул капитан, - Обыскать здесь всё, тщательно обыскать! Бутылку я приберу, это явно улика. И вот ту бутылку, Перкинс, давай сюда. Все бумаги собрать до последнего листка, под твою ответственность, сержант!
Положив обе бутылки виски в объёмистые карманы, капитан вышел. Старбака, скованного и запелёнутого в одеяло, потащили следом, через весь флигель и на Шестую улицу, где стоял чёрный рыдван, запряжённый четвёркой лошадей. Моросило, и в свете газовых фонарей у морд коней клубились облачка пара. Часы на церкви пробили четыре утра. В основном здании раскрылось окно, и какая-то женщина осведомилась:
- Что происходит?
Уж не Салли ли, подумал с надеждой Натаниэль.
- Ничего, мэм! Спите! – крикнул капитан.
Старбака впихнули в карету, капитан и трое солдат забрались следом. Остальные, по всей вероятности, остались обыскивать жильё арестованного.
- Куда вы меня везёте? – спросил Старбак после того, как экипаж со скрипом двинулся с места.
- Вы арестованы военной полицией. – официальным тоном просветил его капитан, - Пасть раскрывать только если с тобой разговаривают, понял?
- Ты же со мной разговариваешь, правильно? – хамски уточнил Старбак, - Поэтому повторяю вопрос: куда везёте-то?
В рыдване было темно, и Старбак не увидел кулака, врезавшегося ему между глаз. Затылок больно стукнулся о стену, брызнули слёзы.
- Заткнись, янки.
Длилась поездка недолго. Проехав меньше километра, карета резко свернула, взвизгнув окованными колёсами по мостовой, и остановилась. Дверца раскрылась, и Старбак очутился перед освещёнными факелами воротами Лампкенской тюрьмы, также известной, как «замок Годвин».
- Шевели мослами! – гаркнул сзади капитан, и арестанта протащили через калитку внутрь.
- В четырнадцатую его. – кивнул куда-то вбок тюремщик при виде нового узника.
Натаниэля пинками и тычками прогнали под кирпичной аркой по коридору, выложенному каменными плитами до крепкой деревянной двери с прокрашенными по трафарету цифрами «14». Страж открыл замок, и капрал, сняв со Старбака наручники, толкнул его внутрь.
- Обживайся, янки! – крикнул тюремщик.
Из обстановки в камере имелись деревянная кровать, железная лохань и на полу – лужа. Воняло дерьмом.
- Гадить в бадью, дрыхнуть на кровати, но, если хочешь, можешь и наоборот. – хохотнул надзиратель, захлопывая тяжёлую створку.
Грохот эхом отдался под потолком. Воцарилась темнота. Старбак повалился на кровать и, пытаясь согреться, свернулся клубком.
Ему выдали грубые серые штаны и пару башмаков. Завтрак состоял из кружки воды и краюхи чёрствого хлеба. Городские часы пробили девять, когда в камеру явились двое конвоиров. Ему приказали сесть на койку и вытянуть ноги, которые сковали ножными кандалами.
- Привыкай, янки. Будешь в них щеголять, пока отсюда не выйдешь, - ухмыльнулся один из конвоиров, - Ну, или пока тебя не того…
Он высунул язык и свесил набок голову, изображая повешенного.
