– Это место – не просто земля, Жак! – всплеснул руками он. – Не просто стены и треки. Это целая жизнь, вселенная, все, что у меня вообще осталось.
Я замерла, внимательно слушая.
– Я люблю это место, – продолжал Бланж. – За все. За его блеклость и убогость. За климатический ад и бесконечные перепады температуры. За его величественность и непохожесть ни на что в мире. Даже за то, как солнце играет бликами на песке по утрам, понимаешь?
Я понимала, потому что и у меня было такое место, ради которого я была готова пожертвовать всем, даже собственной свободой. Как я могла его осуждать?
– Кажется, теперь понимаю. Прости.
– Забудь.
– Нет, правда. Возможно, я поторопилась.
– К тому же разве здесь не красиво?
– Очень, – улыбнулась я. Повисло молчание. – И ты скучаешь? По Ванкуверу?
Он пожал плечами:
– Даже и не знаю. Я уехал оттуда в пятнадцать.
– И больше не возвращался?
– Ни разу. И не жалею об этом.
– Понятно. – Я уселась рядом.
– Кстати, – вдруг добавил Бланж. – Ты впервые улыбаешься.
– Что?
– Впервые искренне, как будто ты действительно счастлива.
Я задумалась. А ведь он был прав. Все время я выдавливала из себя любую улыбку – вежливую, саркастичную, но никогда не искреннюю. До этого момента.
– И да… Я могу научить тебя водить, если захочешь, – тихо добавил он. – Но Марс в этом деле и правда тебе подойдет лучше. Как бы это ни было противно признавать.
– Значит, ты разрешишь мне заниматься с ним? И даже без истерики?
Лицо Бланжа скривилось, как морда кота, к усам которого поднесли свежеразрезанный лимон. Он отвернулся, явно изо всех сил сражаясь с собой.
– Если только…
– Только?..
Он покачал головой и недовольно выдавил:
– Ладно.
А я расплылась в самой дурацкой счастливой улыбке. Не потому, что действительно хотела, чтобы меня учил Марс. Что-то в Беланже менялось. А может, я просто приоткрыла дверь его сердца, за которой он прятал то светлое, что в нем было. Я не знала. Но это уже была победа, пусть и крошечная.
– Помнишь, Бланж, я как-то говорила: истинная любовь в том, чтобы отдавать, – с довольным видом процитировала я. – Любовь жертвует. Она не ревнует и не превозносится. Даже если она придуманная, как в нашем случае.
Он отмахнулся.
– Что может знать о любви человек, который никого и никогда не любил вовсе?
– Чтобы понимать, что такое настоящая любовь, не обязательно ее на себе испытывать. Я много раз видела ее со стороны у бабушки с дедушкой, и поверь, она имеет мало общего с тем, что могут предложить современные парни.
– Поэтому ты ни с кем до сих пор не встречалась?
Ох, ну вот обязательно снова поднимать эту тему?
– Одно-два свидания, не больше.
– Почему?
Я уставилась на шлем, лежащий на камне. Утреннее солнце на нем преломлялось, рассыпаясь радугой.
– Не знаю. Наверное, искала того самого, идеального. Подходящего под все критерии.
– А в итоге нашла меня. – В его глазах мелькнул непонятный задор.
– Это не считается, Бланж. Ты-то мне не нравишься в этом смысле.
– Я рад. Правда, – внезапно ответил он. И я даже не знала: внутри закололо от облегчения или наоборот. – Все было бы гораздо сложнее, если бы ты ждала от меня чего-то, как они все.
Я натянуто рассмеялась, отвернувшись, чтобы он не заметил, что в этот раз улыбка бликует фальшью.
– Ты смотри только, не влюбись в меня, Эванс.
Я показала ему фак через плечо. Бланж рассмеялся. А потом я развернулась и пошла обратно к мотоциклу, выкрикнув напоследок:
– Беланже. Когда уже ты запомнишь, что моя фамилия Беланже.
Обратный путь прошел быстрее, ведь с горы идти всегда веселее. А может, меня просто одолевали мысли, которые так и крутились в голове, словно заведенные шестеренки. Я думала о том, как Бланж произнес слово «дом», рассказывая про «Святое море». С особой болью и придыханием. Как будто это слово олицетворяло для него все самое светлое и самое болезненное одновременно. В точности как у меня. И чем больше мне открывалось его граней, тем меньше я понимала, как в нем все они умещаются. Но захотелось коснуться хотя бы одной из них.
Снова надев шлем, я перекинула ногу через байк, опустила ее на подножку и взялась за руль. Бланж стоял рядом, засунув руки в карманы.
– Нет. Это плохая идея, – покачав головой, произнес он.
– Один раз.
– Закончится в травмпункте.
– А если вместе?
– Вместе в травмпункт?
– Вместе на мотоцикле.
– Ладно, подвинься. – Он уселся позади меня, положив ладони прямо на мои. – Держаться за руль лучше не прямо, а немного наискось, чтобы поднять локти выше.
Господи, как волнительно-то.
– Чтобы он поехал, нужно плавно отпустить сцепление и открыть газ. Вот это сцепление, вот это газ, – показал он, крутанув ручку и заставив мотоцикл зарычать. – Только не полностью. Процентов на… ну, не знаю сколько. Тут, на самом деле, все элементарно.
Вот именно здесь, на этом его «элементарно», я и поняла значение слов, сказанных когда-то Лилиан: «Бланж рожден с умением чувствовать мотоцикл. Вот почему его спортивная карьера взлетела так быстро. Но быть хорошим гонщиком – не значит быть хорошим учителем». И это как раз то, о чем говорил Марс.
– Если что, я подстрахую, – пообещал Бланж, поддав чуть-чуть газу.