Растянувшийся на очередные пару часов переход, сопровождавшийся, разумеется, беспрерывным геноцидом расплодившегося на наших землях молодняка злобных порождений Изнанки, завершился уже под вечер. Частокол вокруг четвертой деревни мы с Заразой узрели уже в сгущающихся сумерках. Но даже скудного закатного света оказалось более чем достаточно, чтобы заметить разительное отличие данного населенного пункта от трех предыдущих.
Развевающиеся на ветру махры, мотающиеся вокруг бревен на местах проломов в частоколе, бросились мне в глаза еще сотни за две метров от деревни. Когда же мы приблизились вплотную к ближайшей дыре в частоколе, я разглядел, что «махры» в действительности — это ошметки паутины. Все же внутреннее пространство деревни в периметре частокола, вид на которое открылся через выломанную тварями изнанки дыру в бревенчатом ограждении, было плотно затянуто белесой паутиной. И слоев этой непроглядной «ваты» там внутри было просто несметное количество.
— Здравствуй, жопа, новый год, — обреченно выдохнул я, в откровенно пугающую паутинную мглу за заборчиком.
— Мууу?.. — оживился внизу любознательный пит.
— Это долго объяснять… Там, короче, игра слов. По-латински год звучит, как по-английски задний проход. Отсюда и прикол этот зародился…
— Мууу?..
— Да языки это — латинский и английский.
— Мууу?..
— И у меня тоже один язык. А это другие языки, ими не едят, на них говорят.
— Мууу?..
— Да задрал ты меня, Зараза! Как я тебе эту хрень покажу⁈
— Мууу!..
— Хрена се! А еще раз так можешь?
— Мууу!.. — пит снова мазанул своим длиннющим язычищем по паутине в дыре и, играючи цапнув очередной клок белесой «ваты», тоже затащил его в рот.
— Че? В натуре? Ты жрать что-ль это можешь?
— Мууу!..
— И тебе типа нравится?
— Мууу!..
— Ну тогда, брателло, как говорится: ни в чем себе не отказывай!
— Мууу!.. — чрезвычайно довольный моим поощрением Зараза цапнул через прореху в частоколе очередную порцию паутины, сунул ее в рот, и тут же выстрелил в белесое марево паутины за забором своим слюнявым «ковшом» за добавкой…
— Да ты не стесняйся, дружище, заходя внутрь и вращай коромыслом своим, как пропеллером, во все стороны, — стал напутствовать я своего вечно голодного проглота с верхотуры. — А то ведь паутина эта — она ж только с виду объемная. Кажется, что до фигищи за раз черпаешь, а, по факту-то, на языке лишь тонкая пленка вкусняшки оседает. Потому, надо разом со всех сторон ее подсекать… Вот-вот, именно так. Видишь, совсем другое дело! Скажи?
— Мууу!..
— Конечно, му-у, брателло. Еще как му! Ты слушай хозяина-то. Хозяин у тебя пипец какой ушлый, фигни не посоветует.
— Мууу!..
— Да ты не отвлекайся, Зараза. Кушай дорогой, кушай!..
Понукаемый моими мотивирующими речами, переступивший границу деревни пит стал энергично вращать во все стороны двухметровым языком, легко вырывая из плотной паутинной стены солидные клочья и пихая их в рот. Тут же, не жуя, мой ненасытный удалец глотал добычу и выстреливал очищенным языком из пасти за новой порцией…
Благодаря стараниям рогатого обжоры, уже через минуту возле запустившего нас внутрь пролома в частоколе образовалась полностью освобожденная от паутины площадка примерно в сотню квадратных метров. Еще через пару минут грома-бык, слизывающий паутину, как рассветный луч клубы утреннего тумана, добрался до первой крестьянской избы, оказавшейся затянутой белесым сумраком непроглядных тенет в разы плотнее даже, чем пустынные уличные заросли. И здесь нас впервые атаковали паукообразнае твари изнанки, устроившие из мирной крестьянской деревушки этот гребаный непролазный паутинник.
К счастью, мой замечательный топор, как тут же выяснилось, легко прожигая своим изумрудным пламенем стену паутины, запросто разил набегающих тварей на расстоянии. А развитое в вечном полумраке Изнанки сумеречное зрение, вкупе с неслабо уже прокаченной
