Парень чуть откинул брезент, и тишину разорвал громкий гудок клаксона.
Бертран поежился – как же давно он не слышал этого звука! – и в следующую секунду почувствовал горлышко фляги у запекшихся, растрескавшихся губ. Вода полилась по подбородку, стекла по шее на грудь, и у него на глазах выступили слезы. Он пил и бормотал по-английски:
– Еще, прошу вас, еще…
Рождество есть Рождество – в качестве подарка ему достались два лишних глотка вкуснейшей воды. Это было божественно, но стоило двух ударов ногой. Он их получил от второго охранника, сидевшего у левого борта. Пинки отбросили его на металлическую переборку, он инстинктивно скрючился, пряча голову, и вдруг почувствовал, как что-то оцарапало ему руку. Брезент слетел, и Бертран успел заметить, что день в разгаре. Он прислушался.
Кровь застучала в висках, Бертран почувствовал острую всепоглощающую ненависть. Все, хватит! Он сыт по горло! В голове зазвучал голос Лолы: «Что для тебя важно?» В тот день она была в бледно-розовом топике на тонких бретельках и выглядела очень серьезной.
Бертран сосредоточился на оцарапавшей его стенке. Ручка ли вылетела, винт ли выпал, не имело значения. Он начал медленно и осторожно, миллиметр за миллиметром, перетирать веревку на запястьях об острое место, карауля малейшее движение африканцев. Ты совсем одичал, дурак, они же не могут тебя видеть под всей этой рухлядью! Веревка наконец-то лопнула, Бертран потянулся к лицу, чтобы вытащить ненавистный кляп, но охранники расхохотались, и он замер. Застыл, считая секунды. Где-то рядом залаяла собака. Пес был весел, потому что свободен.
Лола устроилась поудобнее, чтобы накормить сына. Мария терпеливо ждала своей очереди. Девочка всегда медленно выплывала из сна. Она посмотрела на мать и потянулась. Белокурые волосы упали на глаза.
Ее снова пробрала неприятная, ставшая привычной дрожь, но она была не в безопасной темноте своей комнаты и не лежала в постели, предаваясь мыслям, а сидела при свете дня с сыном на руках и с дочкой под боком. Вот она, реальность, во всей своей истинности: жизнь, которой она жаждет, означает конец нынешней. Для всех. Ее сын изогнулся, срыгнул и рассмеялся. Мария откликнулась звонким эхом и ухватилась за прутья спинки родительской кровати. Вошедший Франк перехватил дочь, плюхнулся рядом с Лолой и произнес до невозможности серьезным тоном:
– Чую заговор.
Она ошеломленно молчала, муж смотрел на нее, но мыслями был в другом месте. В том мире, где восприятие освещает реальность под иным углом. Франк был гениальным профессионалом, упорным исследователем-интуитивистом. Сегодня все это готово было выплеснуться в личную жизнь. Он поймал взгляд Лолы и подтвердил – очень спокойно и совершенно убежденно:
– Я чувствую, Мегера что-то затевает.
– Попробуй уклониться от контактов, – со вздохом облегчения посоветовала Лола.
– Но как? Мы заперты в одном доме, и нам предстоит провести за столом целый день.
Мария, разделявшая интерес брата к сапфировому сердечку, вывернулась из рук отца и попыталась схватить красивую «игрушку». Вся их семья из четырех человек могла бы уместиться на куда меньшем пространстве, чем дно грузовичка, где в ногах у охранников лежал Бертран.
Франк улыбнулся. Лоле хотелось плакать, но она сдержалась и обняла мужа.
– Нужно поменять Ленни памперс.
Мальчик ухватился ладонями за щеки отца.
– Так и знал, что ты готовишь мне этот подарочек. – Франк посмотрел в глаза сыну и сообщил – на полном серьезе: – Как только доработаю мое солнечное покрытие, займусь кое-чем еще.
Ленни залился смехом, и отец поделился с ним замыслом:
– Намажу вот этим твоим… гренки старой… мерррзавки.
Лола сделала страшные глаза, и он спросил – со всей искренностью, на которую был способен:
– А разве она заслуживает лучшего?
– Не представляешь, как мне хочется собственными руками придушить семейную террористку…
