А когда переклинило первый раз, едва смог ноги передвигать. Меня в прямом смысле парализовало от неуместного и неправильного плотского голода. Так сводило пах, что коснись меня мелкая в тот момент, кончил бы на месте, как зад*т, впервые ощутивший стояк и передернувший ствол.
С чего спрашивается?
Вроде всего лишь слушал о деталях семейной коллекции, которая принадлежит роду Коган несколько веков. О том, что уже собрано. О том, что ещё найти. Ринка то по столу ёрзала, за журналом или каталогом не дотягиваясь. То карандашиком постукивала по столешнице, то его в волосы втыкала…
Звуки булькали, проникая в мозг, с каждым пузырём меня наполняя и подгоняя к неотвратимому передозу, а я завис на мимике девчонки. На зелёных глазах, играющих оттенками в зависимости от содержания и увлеченности рассказа. Её брови: то съезжающие к переносице, то взлетающие вверх. И губы… Эти неподражаемые губы.
Рассказ невинен, а картинки перед глазами зашкаливали своей откровенностью. И бл*, не было ничего краше, эстетичней и желанней этих грёбаных… полных, чувственных губ и того, что я с ними хочу сделать. Ничего грязного и плохого. Ничего из ряда вон выходящего или извращённого. Всё строго впихиваемое в понятие «секс». А в сексе грязи быть не может. Это природа, инстинкт, и сейчас мой инстинкт вопит и требует: «Завладеть этими губами!!!» Даже если напугаю животной страстью и причиню боль в нетерпении. А потом оттрахать, как только в голове перещёлкнет.
И это будет…
И это будет настолько правильно и хорошо, что аморальней не придумаешь!
Если первый мой внезапный уход Арина чуть обиделась, спроецировав причину на себя, то остальные уже принимала, как должное — вот с таким человеком живу. Охренительно круто, когда рядом такая понимающая и чистая душа. Как маяк в темноте — во мраке, где давно брожу, не находя пристанища.
Потому и возвращаюсь…
Арина
В воспитанном обществе принято здороваться при встрече, прощаться, расставаясь, и допустимо при срочности и спешности — отмахиваться какими-то банальностями. Часто выдуманными причинами, зато хоть как-то объясняющими действие или некультурность в тот или иной момент. Но это явно не про Диму.
Он появляется из ниоткуда, смущает близостью, привносит раздрай в и без того суетное мышление. Маячит рядом, как тень. Безмолвный собеседник, настойчивый слушатель… И уходит так же внезапно, порывисто: у меня всегда в груди щемит. Слова обрываются, дыхание надламывает — стою, опущенная ниже воды и опустошенно смотрю вслед. Своему «никто и всё» — кто наравне со спасением неотвратимо меня уничтожает. Не специально — это мои тараканы и они становятся навязчиво озабоченными. Но с каждый приходом Дима меня пленяет крепче. С каждой минутой привязывает сильнее. С каждый вздохом порабощает, и я всё чётче понимаю, что чем ближе он, тем меньше меня. Он становится неотъемлемой частью моей жизни. Моего утра, дня, вечера, ночи…
Я уже до такой степени привыкла к нему, что начинается ломка, если не слышу, не вижу, не ощущаю. Никогда не была зависима, а теперь… я погрязла в дяде Диме.
Это стыдно, безнравственно и некрасиво. Я не имею права на какие-либо чувства в его сторону. Он чётко разграничил — ты подопечная, я присматриваю. А то, что звучит иной раз двояко, так это мои проблемы. Видимо, я всё же нехорошая девочка, потому что мои мысли далеки от невинного и чистого. Мелькают такие картинки и фантазии, что от жара задыхаюсь, тушуюсь, мнусь, прячу глаза… Не смею поднять красное от стыда лицо и встретиться со взглядом моего персонального наваждения. А вдруг помёт, вдруг прочтёт? Он ведь… куда опытней! Смекнёт, что мелкая дурочка втрескалась в него по уши и теперь только живёт редкими встречами. И уйдёт! Только навсегда! Или посмеется! Не переживу насмешки. Первая любовь она… может убить, особенно такую ранимую душу, как моя.
И в тоже время я понимаю. Что это тупик. Он и я… мы чужие. Мы из разных миров, мы не можем быть вместе. И даже не потому, что я не дамся, а потому что он… не возьмёт. Зачем ему девочка, когда вокруг женщины? Зачем ему мелкая и неопытная, когда рядом взрослые и раскрепощённые? Зачем ему лишние заморочки и проблемы? Ему и без меня… хватает.
Жаль, телу этого не объяснить. А тело… оно оживает лишь рядом с ним! Сердце ударной дробью несётся, будто желает доскакать до причины моего неровного дыхания. В душе Райские кущи и птички поют.
Меня лихорадит, а бабочки в животе… Я не верила в их существование. Зря! Они есть! Теперь точно знаю. Только пока не разобралась, как их утихомирить.
И вот опять… в очередной раз Дима уходит, оставив меня на обломках недоговорённой фразы, на хрупкой грани разреветься, на подступе к душевному срыву. Одну… в зале… в полном опустошении.
Сколько смотрю на тёмный коридор, где скрылся дядя, не знаю — проваливаюсь в прострацию, — но когда отмираю, подавленная плетусь к себе в комнату. Падаю на постель…
Хаотичные мысли не дают спать. Что я опять не так сделала?
Перебираю мысли, раскладываю поступки по полочкам.
Вроде ничего.
Может, что-то сказала не то?
