– Не спорьте. Вы и сами… это знаете. И да, я понимаю. Это верх лицеме…рия. Ведь я и секунды… не сомневалась тогда, отправ…ляя отряд убить… его. Только тогда мне каза…лось, я права. Моя жизнь нужнее. А он – прокля…тое семя клана чудовищ. Туда ему… и дорога. А ведь его роди…тели были ни в чем… не виноваты. Теперь они… мертвы. А он… – Герцогиня захрипела, тяжело кашляя и содрогаясь. Перевела дыхание и продолжила: – Дами…ано. А вдруг я… с самого начала… неправа? А? Вдруг именно этому и хотел… научить меня Господь? С чего я взяла, что моя… жизнь стоит всего… этого?
Монах молчал. Привычно поднял взгляд на портрет, висящий напротив, и испытующе глянул ему в глаза, то ли прося совета, то ли упрекая в недосмотре. А потом медленно проговорил:
– Мы далеко зашли, Лазария. Уже слишком далеко. Поздно останавливаться.
Герцогиня, все еще тяжело дыша, прикрыла глаза. Резко распахнула, будто беря себя в руки. Подняла взгляд на доминиканца:
– Дамиано. Вы же немно…го рисуете. Прошу вас. Набросайте мне… его лицо. Пусть даже будет… непохож. Не важно. Я тоже хочу пос…мотреть ему… в глаза.
Руджеро едва уловимо содрогнулся. Странное совпадение. Ему всегда казалось, что Лазария не замечает его молчаливых диалогов с портретом позади нее. Однако к причудам Лазарии он давно привык и никогда не спорил с ней по пустякам, рискуя без всякого смысла расстроить недужную. Вот и сейчас он спокойно кивнул и потянулся к всегда лежащей наготове стопе бумаги: Бениньо записывал любые изменения в состоянии пациентки, и письменные принадлежности в доме были повсюду. В конце концов, от него не требовали особой схожести.
Взявшись за перо, он призадумался под нетерпеливым взглядом герцогини: не лишенный способностей, доминиканец все же не был заправским живописцем, а уж как изобразить слепые глаза, вовсе не имел понятия.
…Доктор Бениньо торопливо взбегал по ступеням: он не любил оставлять пациентку надолго, особенно с Руджеро, которого считал излишне порывистым и невыдержанным. Однако за дверью библиотеки царила тишина. Врач коротко стукнул в дверь и вошел, не дождавшись ответа.
Герцогиня дремала в кресле, даже во сне выглядя встревоженной и усталой. Монах тихо сидел напротив, вертя в пальцах перо. На коленях его белел лист бумаги.
Бениньо приблизился к креслу.
– Слава богу, – пробормотал он, – ее сиятельство почти не спит в последнее время.
Руджеро вздохнул, отбрасывая лист на стол:
– Доктор, позвольте на пару слов…
Врач осторожно прикрыл спящую шалью – эту чудесную новомодную вещицу для ее сиятельства привезли прямо из Кашмира – и кивнул монаху, приглашая отойти к оконной нише.
– Вот что, доктор, – хмуро и без предисловий начал доминиканец, – вы имеете огромное влияние на герцогиню, поэтому я надеюсь на ваш совет. Ее сиятельству не дают покоя мысли о молодом Гамальяно. Теперь, когда она знает о его… увечье, ее одолевает раскаяние. Герцогиня почти готова отказаться от своей затеи и оставить парня в покое.
Бениньо ответил не сразу. Покусав губы, он осторожно проговорил:
– Так что же, святой отец… вы не рады?
– Рад?! – Руджеро произнес это слово так, будто отер с лица плевок. – Рад, что Лазария готова смириться, прекратить борьбу и тихо зачахнуть в проклятом кресле только потому, что этот юный выблудок…
– …совершенно ни в чем не виноват, – сухо отрезал врач. – Не он выбирал своего отца, и не ему отвечать за то, что вам этот выбор не по нраву.
На шее монаха струнами натянулись сухожилия, губы сжались в глухую щель:
– Да вы само благородство, господин доктор, – процедил он, – ведь это не вам гнить в собственной оболочке. Да и службу потерять вам не резон.
Вероятно, другой бы вспылил в ответ на подобный выпад, но Бениньо лишь мрачно потер лоб:
– Руджеро, я понимаю, вам невыносимы страдания герцогини. И я знаю эту ужасную легенду. Но вы же священник… По сути, собиратель легенд. Неужели для вас секрет, как часто они врут? Полковник Орсо – военный, ему простительны некоторые суеверие и мистицизм. Однако вы образованный человек. Как можете вы нестись вслед за химерой с этим отроческим увлечением и отроческой же беспринципностью?
– У вас было двенадцать лет, Бениньо! – оскалился доминиканец. – Двенадцать лет, чтоб посрамить меня с помощью науки. Но вам придется признать: вы не справились. Так не мешайте мне испробовать другие пути.
Врач стиснул зубы, на скулах выступили пятна:
– Я не оправдываюсь, но… Неужели смерть этого мальчика настолько необходима? В конце концов, предложите ему денег! Ведь он может помочь герцогине добровольно!
– Добровольно! – с издевкой выплюнул монах. – После того как погибла его семья! Остается молиться, чтобы парень оказался прожженным прагматиком. Это бессмысленный спор, доктор. Вам все равно не понять. Мне пора. Передайте ее сиятельству поклон.
