– Исследование было не столько, как человек видит что-либо, но отношение между человеком и этим что-либо. Он многократно переводил этот вопрос в разные области, говорит мсье Штитт.
– Сын описал своего отца страдающим, цитирую, от «жанровой дисфории».
Путринкур наклонила голову.
– Не похоже на слова Хэла Инканденцы.
Делинт сочно шмыгнул:
– Но главная фора гештальта Уэйна перед Хэлом – голова. Уэйн – чистейшая мощь. Он не чувствует страха, жалости, раскаяния – когда очко разыграно, его как будто и не было. Для Уэйна. У Хэла удары с отскока будут даже получше уэйновских, и при желании он мог бы играть с уэйновской силой. Но Уэйн третий на континенте, а Хэл – шестой, только из-за головы. Может, Хэл и кажется на корте идеальной мертвой машиной, но он более уязвим в плане, как бы это сказать, эмоций. Хэл запоминает очки, чувствует настроения матча. Уэйн – нет. Хэл подвержен флуктуациям. Смятению. Провалам в концентрации длиной в сет. Иногда так и видно, как Хэл как бы влетает и вылетает из матча, будто душа его покидает, витает в облаках, а потом возвращается назад.
Этот самый Трельч сказал: «Вот те на».
– Так, чтобы выживать здесь для последующего, надо, наконец, уметь и то, и другое, – тихо произнесла Тьерри Путринкур на английском почти без акцента, словно про себя.
– Эта эмоциональная подверженность к отключению, как правило, черта женская. Мы со Штиттом считаем, что это вопрос воли. Самая неустойчивая воля, как правило, у местных топовых девочек. Мы видим это в Лонгли, видим в Милли Кент и Фрэнни Анвин. Не видим эту отключаемую волю в Воутах, или в Сподек, которую тоже можешь посмотреть, если хочешь.
– Это стоит увидеть на повторе, Рэй, как считаешь? – сказал этот самый Трельч.
Стипли смотрел на профиль Путринкур, пока Делинт с другого бока говорил:
– Но у Хэла воля слабее всех.
14 ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»
«Мановар Гриль» на Проспект: Мэтти сидел, сложив руки на коленях, в горячем звоне посуды португальского ресторана, глядел в пустоту. Официант принес ему суп. На фартуке официанта было то ли пятно крови, то ли супа, а на голове без какой-либо объяснимой причины – феска. Мэтти съел суп, ни разу не сербнув. В семье он ел аккуратнее всех. Мэтти Пемулис был проституткой и на сегодняшний день ему исполнилось двадцать три.
«Мановар Гриль» находится на Проспект-стрит в Кембридже, его окна выходят на плотное пешеходное движение между площадями Инмана и Центральной. Пока Мэтти дожидался супа, за окном на другом конце ресторана он видел, как пожилая женщина в нескольких слоях одежды, вроде нищенки, подняла все свои юбки, обнажила тощие мослы, присела на тротуар и опорожнилась прямо на виду у прохожих и забегаловки, затем собрала все свои полиэтиленовые сумки и невозмутимо скрылась из виду. Куча после опорожнения так и осталась на тротуаре, слегка дымясь. Мэтти расслышал, как студенты за соседним столиком говорили, что не знают, то ли блевануть, то ли рукоплескать.
С четырнадцати лет – большой статный паренек, с большим острым лицом, коротко стриженными волосами, улыбкой и дважды выбритым подбородком. Теперь еще чуть лысеющий с высокого чистого лба. Вечная улыбка, которую он будто пытается сдержать, но не может. Папка всегда говорил ему «хватит лыбиться».
Площадь Инмана: Маленький Лиссабон. В супе плавают кусочки кальмара – когда Мэтти их жует, у него напрягается все лицо.
Теперь на тротуаре за окном над головами забегаловки два бразильца в брюках клеш и высоких ботинках, – похоже, назревает уличная драка: один надвигается, второй отступает, не отрывают друг от друга глаз, ни один не наступает в остатки опорожнения, говорят на повышенных тонах на уличном португальском, приглушенном окнами и горячим гулом, но оба озираются, а потом показывают себе на грудь, типа: «Это ты мне?» Затем надвигающийся неожиданно бросается вперед, и оба исчезают за правой рамой окна.
Папка Мэтти приплыл на пароходе из Лаута в Ленстер в 1989 году. Мэтти было три или четыре. Папка вкалывал в южных доках, крутил канаты, толстые, как телефонные кабели, в высокие бухты, и умер, когда Мэтти было семнадцать, после жалоб на панкреатит.
