– Ты всегда очень сложно разговариваешь, когда вот так встаешь на локте.
– Может, тебе даже в голову не приходит. Даже сама возможность. Может, ты никогда и не думал, что что-то можно сфабриковать, исказить, подтасовать. Скрыть.
– Эй, Хэл?
– И возможно, это и есть решение. Следовательно, возможно, что бы тебе ни сказали, ты так безоговорочно веришь, что сказанное – что? – в процессе становится правдой? Летит к тебе, и в полете меняет вращение, и на твоей стороне оказывается уже правдой, какая бы ложь ни отлетала от палки собеседника.
– Ты знаешь, Бу, на мой взгляд, есть несколько разных, но характерных типов лжи. Возможно, я не могу изменить вращение, как ты, и тогда все, что мне остается, – составить нечто вроде путеводителя по видам лжи.
– Некоторые, как я заметил, Бу, когда врут, становятся взвешенными и спокойными, и взгляд у них очень внимательный и напряженный. Они пытаются подавить человека, которому врут. Другой тип: для них характерна дрожь и неуверенность, они перемежают ложь самоуничижительными жестами и междометиями, как будто доверие – то же самое, что и жалость. Кто-то прячет ложь в таком количестве отступлений и отклонений от темы, что как будто хочет просунуть ложь в постороннюю информацию, как жучок пролезает в сетку на окне.
– Только Орин в конце концов всегда говорил правду, хотя и сам не замечал.
– Как жаль, что это не семейное, Бу.
– Может, если мы ему позвоним, он приедет на «Вотабургер». Если попросишь, если хочешь, может, ты с ним повидаешься.
– Затем те, кого я зову лжецами-камикадзе. Эти расскажут сюрреалистическую и всецело неправдоподобную ложь и затем разыграют угрызения совести и забирают ложь назад, а взамен лгут уже о том, о чем действительно хотели солгать изначально, так что настоящая ложь кажется какой-то уступкой, компромиссом с правдой. Таких людей, к счастью, легко вывести на чистую воду
– Чистый тип лжи.
– Или еще тип, который как бы перегружает ложь, подпирает нагромождениями, подробностями и поправками в стиле рококо, и это их всегда и губит. Я всегда думал, что Пемулис из таких, до его выступления у писсуара.
– Рококо – красивое слово.
– Так что теперь я ввел подтип перегружателей. Это лжец, который раньше перегружал, и но каким-то образом догадался, что его всякий раз выдают рококо-перегрузки, поэтому сменил тактику и теперь лжет лаконично, скудно, с каким-то скучающим видом, словно то, что он говорит, настолько очевидная правда, что даже времени жалко.
– Я ввел это как подтип.
– Ты так говоришь, словно всегда понимаешь.
– Пемулис мог бы тому урологу даже снег зимой продать, Бу. Какой невероятно накаленный момент. Никогда не думал, что он на это способен. Человек без нервов и без желудка. Он излучал какой-то усталый прагматизм, которым уролог просто не смог пренебречь. Не лицо, а каменная маска. Почти страшно. Я сказал ему, что никогда бы не поверил, что он способен на такое.
– Психоз все время читала по радио брошюру Ив Арден [200] про красоту, в которой Арден сказала, цитирую: «Маска необходима для лучшей циркуляции крови».
– Правда в том, Бу, что никто не может понимать всегда. Некоторые лжецы просто слишком хороши, слишком вычурны и изощрены; их ложь слишком близка к сердцу правды, чтобы можно было отличить.
– Я не могу отличить. Ты спрашивал. Ты прав. Мне не приходит в голову.
– Наверно, я из тех, кто купит снег зимой.
– Помнишь мою жуткую фобию чудовищ в детстве
– Как такое забыть.
– Бу, кажется, я больше не верю в тех чудовищ, которые лица в полу, или одичавшие дети, или вампиры, или все такого рода. Кажется, что сейчас, в семнадцать, я верю, что единственные настоящие чудовища – это тот тип лжеца, который нельзя раскусить. Люди, чья ложь совершенна.
– Но как тогда узнать, что они чудовища?
– А это и есть чудовищность, Бу, вот что мне начинает казаться.
– Ешкин кот.
– Они среди нас. Учат наших детей. Непроницаемые. С каменными лицами.
– Можно спросить, как тебе в этой штуке?
– Штуке?
– Ну ты понял. Не играй в дурачка и не вгоняй меня в краску.
– Инвалидное кресло – это такая вещь: предпочитаешь ты или не предпочитаешь – нет разности. Разницы. Ты в кресле, даже если не предпочитаешь его. Так что лучше предпочесть, нет?
– Поверить не могу, что пью. Столько народу в Хаусе – все всегда переживают, что запьют. Я там из-за наркотиков. За всю жизнь ничего крепче пива не пробовала. Сюда зашла, только чтобы стошнить после ограбления. Какой-то бомж пристал, что может быть свидетелем, лез и лез. У меня даже денег не было. Я зашла только стошнить.
– Я понимаю значение того, что ты говоришь.
– Как тебя, еще раз?
– Я именуюсь Реми.
– А ведь это же лепота, как сказала бы Эстер. Я больше не чувствую себя ужасно. Рами, я не чувствств. не чувствовала себя так хорошо с тех пор, как уж не помню когда. Это же как новокаин для души. Как бы: и нафига я просрала столько времени на пипетки, если мне куда лучше от этого.
– Мы, я не употребляю никакие наркотики. Я пью с малой частотой.
– Ну, надо заметить, ты успешно наверстываешь упущенное.
– Если я пью, то я пью много. Таков обычай моего народа.
