– Мама даже не держала алкоголь дома. Говорила, что из-за него ее отец врезался в стену и погубил всю семью. И как же меня задолбало это слушать. Я сюда зашла только. а мы где?
– Это – здесь клуб джаза площади Инмана «У Райла». Моя жена умирает в моей родной провинции.
– Была одна история в «Большой книге», которую нас каждое воскресенье вытаскивали ни свет ни заря из постелей сидеть в круге и читать вслух, а половина там даже читать не умеет, и просто уши в трубочку сворачиваются!
– Ты должна понизить свой голос, ибо в часы без джаза здесь отдают предпочтение тихим голосам, посещая во имя тиши.
– И была там история про продавца машин, который хотел бросить пить, про то, что у них зовется «безумие первой рюмки», – приходит он в бар за сэндвичем и стаканом молока – есть не хочешь?
– Non.
– Просто говорю, что я без денег. У меня даже сумочки нет. А от алкоголя тупеешь, но зато заметно лучше себя чувствуешь. У него и в мыслях не было выпить, как вдруг в мыслях только выпить. У того мужика.
– Как из ясного неба, в моргание глаза.
– Именно. Но безумие в том, что даже после того, как из-за выпивки он столько провалялся по больницам, потерял бизнес и жену, ему внезапно приходит в голову, что один глоток плохого не сделает, если налить в стакан молока.
– У него болен царь в голове.
– В общем, когда этот совершенно отвратный тип, от которого ты меня спас, когда к нам подкатил – ну то есть. Прошу прощения. Когда он спросил, не угостить ли меня чем, у меня вдруг перед глазами встала книжка, и я типа в шутку, что ли, заказала «Калуа» и молоко.
– Я, мне лично нравится приходить сюда на вечера, когда я устал, после того, как уберут музыку, ради тиши. Также я иногда использую здесь телефон.
– В смысле, еще до того, как меня ограбили, я шла и трезво размышляла, как покончить с собой, так что чего уж волноваться о выпивке.
– Ты обладаешь некоторым сходством с моей женой.
– У тебя же жена умирает. Господи, я сижу тут и веселюсь, а у тебя жена умирает. Наверно, все потому, что я уже лет сто не чувствовала себя нормально, понимаешь? И я даже не говорю «хорошо», не говорю про удовольствие – не хочу сразу перехваливать, – но хотя бы как бы на нуле – даже, как это у них зовется, «Не чувствую боли».
– Я знаю значение этого. Я провожу целый день в поисках личности, которую, как я думаю, мои друзья убьют, каждый день выжидаю случая предать друзей, и прихожу сюда и телефонирую, дабы предать их, и вот вижу побитую женщину, которая в двух каплях моя жена. Я думаю: Реми, пришло время много пить.
– Ну, по-моему, ты хороший. По-моему, ты чуть ли не жизнь мне спас. Мне девять недель было так невмоготу, что я хотела чуть ли не покончить с собой, накуриться и не курить. Про алкоголь доктор Гартон ничего не говорил. Шоковую он часами расписывал, а про «Калуа» с молоком – ни слова.
– Катерина, я повествую тебе историю про невмоготу и спасение жизни. Я не знаю тебя, но мы пьяны вместе, и выслушаешь ли ты мою историю?
– Надеюсь, не о том, как кто-то Скатился на Дно из-за Веществ и учился Смириться, нет?
– Мне – я превосходный в обращении с креслом и не скатываюсь, куда нет желания. Сам я, предположим, швейцарец. Мои ноги, я был лишен их в годы юношества, будучи сбитым поездом.
– Наверное, несладко.
– У меня есть соблазн высказать, что ты не и не представляешь. Но я ощущаю, что ты имеешь представление о боли.
– Ты и не представляешь.
– Вот я в ранних двадцати годах, лишенный обеих ног. Многие мои друзья также: лишены ног.
– Видимо, крушение поезда было страшное.
– Также мой собственный отец: умер, когда его кардиостимулятор «Кенбек» угодил в диапазон ошибочного номера сотового телефона, далеко в Труа-Ривьере, в трагическом случае несчастья.
– Мой папка виктимно бросил нас и переехал в Портленд, который в Орегоне, со своим психотерапевтом.
– Также в это время – моя швейцарская нация, мы могучий народ, но не могучая нация, в засилье могучих наций. Наши соседи полны ненавистью, и неправедностью.
– Все началось, когда мама нашла в его бумажнике фотографию психотерапевта и такая: «Это что еще значит?»
– Для меня, который слабый собой, так больно быть без ног в двадцать лет. Так человечек чувствует себя гротескно в глазах людей; так свобода человека ограничена. Теперь я не в шансах заполучить работу в шахтах Швейцарии.
– В Швейцарии есть золотые шахты.
– Как скажешь. И просторы красивых территорий, но могучие нации во время моей утери ног совершили бумажное непотребство с землей моей нации.
– Вот же сволочуги.
– Это долгая история на обочине моей истории, но моя часть швейцарской нации во время моего пребывания без ног была вторгнута и осквернена более могучими, злопыхающими и соседними нациями, которые утверждали, как во времена Аншлюса Гитлера, что они нам друзья и отнюдь не вторгаются в Швейцарию, но наделяют нас дарами альянса.
– Просто гондоны.
