– Эй, Хэл, а помнишь времена в Уэстоне, когда мы были маленькие и Маман шагов не ступала без С. Джонсона? Она брала его с собой на работу, и у нее даже было для него уникальное кресло, когда она еще водила «Вольво», до того, как Сам попал на «Вольво» в аварию. Кресло было «Фишер-Прайс Компани». Мы поехали на премьеру «Видов света» Самого в «Хейдене» 320, где не пускали с сигаретами и собаками, и Маман надела на С. Джонсона шлейку для собак для слепых, которая была вокруг всей его груди и с карабином на поводке, а Маман надела темные очки и все время смотрела вверх и вправо, как будто настоящая слепая, и С. Джея пустили с нами, потому что это по-правильному. И как Сам тогда сказал, что так «Хейдену» и надо, так он сказал.
– Я все вспоминаю Орина, как он стоял и врал ей в глаза о том, как они стерли карту С. Джонсона.
– Ей было грустно.
– Я не могу выкинуть Орина из головы с тех пор, как нас вызвал Ч. Т. О чем ты думаешь, когда думаешь об Орине, Бу?
– Самое лучшее было, помнишь, когда она должна была лететь и не хотела сажать его в переноску, а там не разрешали даже собак для слепых, и тогда она оставила С. Джонсона, и оставила привязанным к «Вольво», и попросила Орина оставить телефон с вытянутой антенной на весь день, где привязала С. Джонсона к «вольво», чтобы звонить на этот телефон, и чтобы он звонил рядом с С. Джонсоном, потому что она говорила, что С. Джонсон знает ее уникальный личный звонок по телефону, и услышит его, и поймет, что она думает и заботится о нем даже издалека, как она говорила?
– Она была непреклонна во всем, что касалось пса, да. Покупала ему какой-то эзотерический корм. Помнишь, как часто она его купала?
– Что за пунктик у нее был насчет этой собаки, Бу?
– И в тот день мы играли в шарики на дорожке, и там были Орин и Марлон, и на дорожке лежал С. Джонсон, привязанный к бамперу, с телефоном, и телефон звонил и звонил, и Орин взял его и гавкнул в трубку, как собака, и повесил трубку, и выключил?
– Чтобы она решила, что это С. Джонсон? Шутка, которая так понравилась Орину?
– Господи, Бу, я ничего из этого не помню.
– И он сказал, что сделает нам крапивку на обеих руках, если мы не притворимся, что ничего не понимаем, если и когда она спросит нас про гавканье по телефону?
– Вот крапивку я помню слишком хорошо.
– Нам надо было пожать плечами и посмотреть на нее так, словно у нее шестеренок не хватает, а не то?
– Орин лгал с какой-то патологической интенсивностью, когда был подростком, вот что вспоминал я.
– Хотя он много раз смешил нас до коликов в животе. Я скучаю за ним.
– Не могу определить, скучаю ли я по нему или нет.
– Я скучаю по семейным викторинам. Помнишь четыре раза, когда он разрешил нам посмотреть, как они играют в викторину?
– У тебя феноменальная память на такие вещи, Бу.
– Ты, наверное, думаешь, что я удивляюсь, почему ты не спрашиваешь меня насчет этой шумихи с Ч. Т., Пемулисом и внезапного анализа, после побоища на Эсхатоне, когда уролог отвел нас в преподавательский туалет и лично собирался надзирать, как мы наполняем баночки, то есть прямо смотреть, как она течет, моча, чтобы убедиться, что она лично из нас.
– Наверное, у меня особенно феноменальная память на вещи, которые я помню, что мне понравились.
– Можешь спросить, если хочешь.
– Эй, Хэл?
– Ключевой факт здесь в том, что парень из ОНАНТА так и не получил наши образцы мочи. Мы так ее и не сдали, о чем Маман, вне всяких сомнений, уже известно от Ч. Т., даже не сомневайся.
– У меня феноменальная память на вещи, которые меня
– Что Пемулис, не унижаясь и не выдавая ни намека на что-нибудь нечистое, убедил парня дать нам тридцать дней – Фандрайзер, «Вотабургер», каникулы на День благодарения, – а потом мы с Пемулисом и Аксфордом нассым как скаковые лошади, сколько угодно и куда угодно, в тару любых размеров, так мы договорились.
– Я слышу Шахта, ты прав. А еще вентиляторы.
– Бу?
– Я люблю вентиляторы по ночам, а ты? Как будто кто-то большойбольшой повторяет далеко: «Все хорошо – все хорошо – все хорошо», – снова и снова. Далеко-далеко.
– Пемулис – мастер выпутываться из любой ситуации, человек с якобы слабым желудком, – Пемулис был как камень, как кремень, там, у писсуара, в накаленной обстановке. Он целые круги наматывал вокруг пальца мужика из ОНАНТА. Я обнаружил, что чуть ли не восхищаюсь им.
– Ты, должно быть, думаешь, что я удивляюсь, почему ты не спрашиваешь про тридцать дней, почему было так важно выгадать тридцать дней у парня в синем блейзере до GC/MS. В смысле, чего тут бояться, наверное, хочешь спросить ты.
– Хэл, я хочу только сказать, что люблю тебя и очень рад, что у меня такой замечательный во всех отношениях брат, как ты, Хэл.
– Господи, Бу, с тобой иногда разговаривать – как с Маман.
– Эй, Хэл?
– С той лишь разницей, что ты это всерьез.
– Ты встал на локте. Ты на боку, смотришь на меня. Я вижу твою тень.
– Мне иногда интересно, как ты, с твоим панглоссианским [199] складом ума, определяешь, что тебе врут, Бубу. В смысле, какими критериями пользуешься. Интуиция, индукция, reductio, чем?
