Аврил не могла менять подгузники. Однажды она пришла к нему в слезах – ему было семь – и все объяснила, и извинилась. Она просто не могла заставить себя подойти к подгузникам. Даже видеть их не могла. Она плакала и просила простить ее и дать понять, что он понимает, что это вовсе не значит, что она его не любит до смерти или считает отвратительным.
– А можно восприимчить грустное, даже если человек сам свой?
Особенно ей нравится держать кружку обеими руками.
– Прошу прощения?
– Ты очень хорошо рассказала. Очень помогла. Но что, если человек еще больше сам свой, чем обычно? Чем был раньше? Если он не пустой и не мертвый. Если теперь он сам свой еще больше, чем до грустного. Что, если все вот так, и ты все равно думаешь, что ему грустно, внутри, где-то?
После того как она разменяла пятый десяток, всякий раз, когда она теряла нить беседы, на переносице у нее стала появляться красная горизонтальная морщинка. У мисс Путринкур бывает такая же морщинка, а ей двадцать восемь.
– Я потеряла нить. Разве возможно быть слишком самим собой?
– Наверное, это я и спрашиваю.
– Мы говорим о дяде Чарльзе?
– Эй, Маман?
Она делает вид, что хлопает себя по лбу из-за несообразительности.
– Марио, золотце, это тебе грустно? Ты пытаешься определить, чувствую ли я, что тебе грустно?
Марио переводит взгляд между Аврил и окном у нее за спиной. Он в любой момент может включить «Болекс» педалью, если нужно. Высокие прожекторы Центральных кортов проливают в ночь странную бледность. В небе видно ветер, и темные тонкие высокие облака, характер движения которых извивающийся и переплетающийся. Все это видно за тусклым отражением освещенной комнаты и выше, за маленькими люмами теннисного света, напоминающего пересекающиеся прожекторы.
– Хотя, разумеется, для меня было бы настоящей трагедией, если бы я не могла догадаться, что ты просто пришел рассказать, что тебе грустно. Для этого не нужна особая чувствительность.
И плюс на востоке, за всеми кортами, видно свет в окнах корпусов Энфилдского военно-морского комплекса у подножия, а за ними – фары автомобилей на Содружества, горящие витрины и подсвеченную статую женщины в мантии с подавленным видом на крыше больницы Святой Елизаветы. Справа, на севере, поверх множества разных источников света видно красный вращающийся кончик передатчика WYYY, его красный круг вращения отражается в видном участке реки Чарльз, поднявшейся от дождевой воды и талого снега, урывками озаряемой фарами с Мемориал и Сторроу-500, реки текучей, распухшей и вздутой, поверхность которой – мозаика из масляных радуг и палых веток, чаек, спящих или задумчивых, качающихся на волнах, с головой под крылом.
Темнота стирает расстояния. Потолок в комнате мог бы быть и облаками.
– Скккк.
– Бубу?
– Скк-ккк.
– Марио.
– Хэл!
– Ты спал, Бу?
– Нет, наверное.
– А то, если да, не хочу тебя будить.
– Это темно или это мне так кажется?
– Солнце еще и не думает вставать, вряд ли.
– Значит, темно.
– Бубу, мне только что приснился ужасно мерзкий сон.
– Ты несколько раз говорил: «Спасибо, сэр, можно еще?»
– Прости, Бу.
– Множество раз.
– Прости.
– По-моему, меня не разбудило.
– Господи, храп Шахта аж отсюда слышно. Я солнечным сплетением чувствую вибрации его храпа.
– Меня не разбудило. Я даже не слышал, как ты вошел.
– Такой приятный сюрприз – прийти и снова увидеть старую добрую гору подушек с Марио на койке.
– Надеюсь, ты вернулся не только потому, что могло показаться, будто я тебя прошу. Вернуться.
– Я нашел человека с записями старой Психоз, на одолжить. Покажешь, как просить человека, которого я не знаю, дать послушать, если мы оба фанаты?
– Эй, Хэл?
– Бубу, мне приснилось, что я теряю зубы. Мне приснилось, что зубы каким-то образом сгнили в крошку и крошились, когда я ел или говорил, так что я все заплевал осколками, и еще там была длинная сцена, где я прицениваюсь к вставным зубам.
– Вчера вечером весь вечер ко мне подходили и спрашивали, где Хэл, ты не видел Хэла, что случилось с Ч. Т., доктором мочи и мочой Хэла. Маман спрашивала, где Хэл, и я очень удивился, потому что для нее всегда важно не проверять.
– Затем, без всякого логичного перехода, я сижу в холодной комнате, гол как сокол, в огнестойком кресле, и все получаю по почте счета за зубы. Почтальон все стучит в дверь, и входит без приглашения, и протягивает мне различные счета за зубы.
– Она хочет, чтобы ты знал, что она тебе всегда доверяет и ты слишком надежный, чтобы переживать или проверять.
– Только не за мои зубы, Бу. Счета за чужие зубы, не за мои, и у меня все никак не получается объяснить почтальону, что это не за мои зубы.
– Я обещал Ламонту Чу, что расскажу ему все, о чем ты расскажешь мне, так он беспокоился.
– Счета в небольших конвертах с прозрачными пластиковыми окошками с данными адресата. Я складываю их на коленях, пока пачка не становится такой большой, что они начинают соскальзывать и падать на пол.
– У нас с Ламонтом был целый диалог про его беспокойство. Мне очень нравится Ламонт.
– Бубу, ты, случаем, не помнишь С. Джонсона?
– С. Джонсон был пес Маман. Он ушел от нас.
– И значит, ты помнишь, как он умер.
