– Ваша посетительница сказала, что вы просили об этом, из-за трубки, – это маленький стенографический блокнот и ручка Bic. – Вы левша? – она имеет в виду «синистральный». Фигурой она похожа на пингвина и пахнет дешевым мылом. Блокнот СТЕНОГРАФИЧЕСКИЙ, потому что страницы переворачиваются вверх, а не вбок. Гейтли опасливо качает головой и раскрывает левую ладонь. У него снова теплеет на душе, потому что Джоэль поняла, чего он хочет. Она не просто приходила грузить своими проблемами человека, который не может вслух почеловечески осуждать. Когда он медленно качает головой, замечает то, что за белым бедром медсестры. На стуле, на котором сидели призрак, Юэлл и Кельвин Болт, теперь Грозный Фрэнсис, с нескрещенными тощими ногами, заскорузлый, коротко стриженый, ясноглазый за очками и совершенно расслабленный, с портативным баллоном с О2, с поднимающейся и опускающейся примерно в ритме телефонных звонков грудью, провожающий взглядом уходящую вразвалку нервную медсестру.
Гейтли видит под расстегнутой фланелевой рубашкой Грозного Фрэнсиса чистую белую майку. Кашель – это способ Г. Ф. здороваться.
– Вижу, еще коптишь воздух, – говорит Грозный Фрэнсис, когда проходит приступ кашля, и проверяет, что маленькие синие трубочки не выпали из носа.
Гейтли сражается с блокнотом, пытаясь одной рукой открыть и написать «ЙО!» большими печатными буквами. Только вот приложить блокнот не к чему; приходится как бы балансировать его на бедре и писать вслепую, а из-за того, что пишет левой рукой, он чувствует себя, как, наверное, жертва инсульта, и показывает он в итоге наставнику что-то в этом роде: *
– Решил, значит, что Богу той ночью не помешает твоя помощь, а? – говорит Фрэнсис, наклоняясь набок, чтобы вытащить красную бандануплаток из заднего кармана. – Так я слышал.
Гейтли пытается пожать плечами, не может, слабо улыбается. Его правое плечо так перевязано, что напоминает голову в тюрбане. Старик ковыряет одну ноздрю и затем с интересом исследует платок, совсем как призрак во сне. Пальцы у него распухшие и кривые, а ногти длинные, квадратные и цвета панциря старой черепахи.
– Бедный больной ублюдок резал чужих питомцев, вот и нарвался не на тех. Вот что я слышал.
Гейтли хочет рассказать Грозному Фрэнсису, как обнаружил, что каждая отдельно взятая секунда послетравматической боли не невыносима, даже без наркотиков. Что, если нужно, он может Терпеть. Ему хочется поделиться открытием с Крокодилом-наставником. И плюс когда рядом тот, кто, насколько Гейтли себе доверяет, ему действительно нужен, Гейтли хочется хныкать о боли и рассказывать, как же это больно, и что ему кажется, что он больше не выдержит ни секунды.
– Решил, что ты главный. Придумал вступиться. Защитить товарища от последствий его поступков. Это какой бишь из бедных зеленых обалдуев из Эннет-Хауса?
Гейтли пытается задрать колено, чтобы видеть, как пишет: «ЛЕНЦ. БЕЛЫЙ ПАРИК. ВСЕГДА СЕВЕР. ВСЕГДА ТЕЛЕФОН». И снова это выглядит как клинопись, нечитаемо. Грозный Фрэнсис высмаркивает ноздрю и возвращает трубочку на место. Баллон на его коленях лежит тихо. На нем есть клапан, но никаких шкал или датчиков.
– Я слышал, ты вышел против шести вооруженных до зубов гавайцев. План Маршалла. Капитан Отвага. Личный Шейн [215] Господа, – Г. Ф. любит резко выдохнуть через трубочки в носу в безрадостном фырчании, такой антисмех. Нос у него огромный, с большими порами и напоминает огурец, и на нем видна почти вся кровеносная система. – Звонит мне Гленни Кубиц и рассказывает все до малейшего пука. Говорит, ты бы их видал. Говорит про перелом носа гавайцу, осколки прямо в мозг. Старым добрым основанием ладони, говорит. Большой Дон Г. – пиздюк дьявольски жесткий, вот его оценка. Сказал, судя по тому, что он слышал, дерешься ты так, будто родился в барной драке. Я говорю Гленни, дескать, уверен, Дону будет приятно слышать, как ты его презентуешь, ек-макарек.
Гейтли с доводящей до исступления синистральной аккуратностью пытался вывести: «РАНИЛ? УБИЛ? ОРГОНЫ? КТО ШЛЯПА СНАРУЖЕ?» – скорее рисовал, чем писал, когда в палату без предупреждения заскочил один из дневных дежурных врачей по травматологии, светясь бодрым здоровьем и безболезненной улыбкой. Гейтли помнит, как общался с этим самым врачом несколько дней назад в как бы сером постоперационном тумане. Этот врач индиец или пакистанец и глянцево-темный, но при этом со странно классическим лицом белого типа, которое так и просится профилем на монету, плюс с зубами, в блеске которых можно читать. Гейтли его ненавидит.
– И вот я вновь с вами в вашей палате! – врач будто не говорит, а напевает, что ли. На белом халате золотой нитью вышито его имя, в котором есть «Д», «К» и прорва гласных. Гейтли после операции пришлось чуть ли не подняться и не врезать этому врачу, чтобы тот не ставил капельницу с Демеролом. Это было, скажем, где-то от четырех до восьми дней назад. Пожалуй, «Кабы не милость», что сегодня, когда заскочил пакистанский врач, он под бесстрастным присмотром Крокодила-наставника Грозного Фрэнсиса Г.
