– Тогда, возможно, вы будете любезны, любезный мистер Гейтлистарший, пожалуйста, помочь нам помочь вашему мятущемуся и храброму мальчику, но мальчику, рыцарский настрой которого, мне кажется, недооценивает уровень будущего дискомфорта, который совсем прискорбно необязателен, если он позволит нам помочь ему, сэр, – напевает пакистанец через плечо Грозному Фрэнсису, словно они единственные взрослые в палате. Он решил, что Грозный Фрэнсис – органический папа Гейтли.
Гейтли знает, что Крокодил не любит поправлять, если кто-то ошибся. Он на полпути к двери, шагает, как обычно, с нервирующей медлительностью, словно по льду, весь перекошенный и хромая как будто сразу на обе ноги, и со спины – душераздирающе без задницы в своих вечных мешковатых засаленных стариковских вельветовых брюках, с красной шеей, изборожденной сзади сложным узором морщин, поднимая на ходу руку в знак того, что он слышал, но ему неинтересно:
– Это не мое дело. Малой волен сам решить, что ему нужно. Это ему больно, а не мне. И только ему решать, – у открытой двери он то ли замирает, то ли идет еще медленней, оглядывается на Гейтли, но не смотрит в его широко открытые глаза. – Не вешай нос, малой, ёк-макарёк, и я попозжей приведу еще засранцев в гости.
Еще он бормочет: «Пока решаешь, не забывай Попросить хоть чуток Помощи». Это доносится уже из белого коридора, когда глянцевая голова пакистанца возвращается к Гейтли с натянутой нетерпеливой улыбочкой, и Гейтли уже слышит, как он вдыхает, чтобы сказать, что, само по себе разумеется, при травмах степени II такого уровня опасности предпочтительно показание лечения препаратами Списка II, которые вызывающие зависимость, но непревзойденные эффективностью, под строгим контролем употребления в дозировке одной 50-мг таблетки в капельнице с физраствором в течение 3–4 час.
Гейтли обдирает костяшки здоровой левой руки о прутья кроватных перил, дотягивается до промежности под халатом врача, хватает за яйца и рвет вниз. Пакистанский фармаколог визжит как женщина. Это не столько из-за ярости или желания сделать больно, сколько из-за неимения других идей, как запретить сволочи предложить Гейтли то, от чего в настоящий момент он бессилен отказаться. Внезапное усилие накрывает Гейтли сине-зеленой пеленой боли, от которой у него закатываются глаза, пока он сжимает яйца, все-таки стараясь не раздавить. Пакистанец делает глубокий книксен и подается вперед, съеживается вокруг руки Гейтли, обнажая все 112 зубов, и визжит все выше и выше, пока не берет самую высокую рваную ноту, как толстая оперная дива в шлеме викинга, такую оглушительную, что вибрируют перила койки и оконные стекла и Дон Гейтли резко просыпается, с левой рукой между прутьями, вывернутой из-за попытки вскочить, так что из-за боли он берет почти такую же высокую ноту, как врач-иностранец во сне. Небо за окном было роскошное, цвета Дилаудида; палату нешуточно заливал утренний свет; на окне ни снежинки. Потолок слегка пульсировал, но не дышал. Единственный стул для посетителей стоял у стены. Он опустил взгляд. Или он сбросил стенографический блокнот и ручку с постели во сне, или они тоже приснились. Соседняя койка все еще была пуста и аккуратно заправлена. До него вдруг дошло, откуда взялось название «больничные уголки». Но перила, которые опустила Джоэль ван Д., чтобы сесть на край койки в трениках этого поганца Эрдеди, так и были опущены, а с другой стороны – подняты. Значит, хоть что-то было реально, она действительно приходила, показывала фотографии. Гейтли осторожно вынул ободранную руку из перил и ощупал рот, чтобы убедиться, что у него действительно здоровая инвазивная трубка, – трубка на месте. Он смог закатить глаза и увидел, что его кардиомонитор беззвучно сходит с ума. Он весь истекал потом, и впервые за все время в отделении травматологии он почувствовал, что ему хочется посрать, и при этом понятия не имел, какие тут порядки, чтобы посрать, но подозревал, что не самые привлекательные. Секунда. Секунда. Он пытался Терпеть. Не бывает отдельной секунды, которую нельзя выдержать. Интерком издавал тройной звон. До него действительно доносились звуки ТП из соседних палат, и катящейся по коридору металлической тележки, и металлический запах еды для удобоваримых пациентов. Тень шляпы в коридоре он больше не видел, но, может, это из-за солнца.
