Сон был обязан четкостью или жару, или Болезни, но в любом случае серьезно его шуганул. Он слышал напевный голос, который сулил усиление дискомфорта. Плечо билось, как большое сердце, и боль была тошнотней обычного. Отдельных невыносимых секунд не бывает. В голове взбаламутились воспоминания о старом добром Демероле, призывая ими Тешиться. В бостонских АА учат жить с мимолетной тягой, внезапными мыслями о Веществе; говорят, что внезапная тяга к Веществу в разуме истинного наркомана неизбежно всплывает на поверхность, как пузыри в ванной карапуза. Это пожизненная Болезнь: мысли удержать невозможно. Но главное, чему учат АА, – Отпускать их, мысли. Впускать, когда им вздумается, но не Тешить. Главное – не приглашать мысль или воспоминание о Веществе, не предлагать выпить и устроиться в твоем любимом кресле, не болтать о старых добрых временах. Главным в Демероле был не просто утробно-теплый кайф серьезного наркотика. Скорее, как сказать-то, эстетика кайфа. Гейтли всегда считал Демерол с Талвинчиком вдогон очень гладким и грамотным кайфом. Кайфом каким-то аппетитно симметричным: разум легко дрейфует в самом центре мозга, который дрейфует в теплом черепе, который, в свою очередь, лежит идеально ровно на подушке нежного воздуха на небольшом бесшеем расстоянии от плеч, а внутри царит только убаюкивающий гул. Грудь поднимается и опускается сама по себе, где-то далеко. Легкий скрип крови в голове – как матрасные пружины в дружелюбной дали. Само солнце, кажется, улыбается. А если закемаришь – спишь как восковая фигура, и просыпаешься ровно в той же позе, в которой уснул.
А всяческая боль становится только теорией, новостным сюжетом из далеких холодных широт куда ниже теплого воздуха, в котором ты гудишь, и если что-то и чувствуешь, то в основном благодарность за абстрагирующую дистанцию от всего, что находится вне расходящихся от тебя концентрических кругов и любви к тому, что происходит.
Гейтли пользуется тем, что его взгляд уже устремлен в потолок, чтобы серьезно Просить о Помощи со своей одержимостью. Он изо всех сил старается думать о чем угодно, кроме веществ. Походы вместе со старым добрым Гэри Карти в предрассветную вонь отлива Беверли за ловушками для омаров. Военный полицейский и мухи. Спящая с открытым ртом мать на ситцевом диване. Чистка самого мерзкого угла в Шаттакской ночлежке. Волна на вуали Джоэль. Прутья клетей ловушек крестнакрест, стебельки глаз омаров, всегда торчащие наружу из квадратов, глядя на открытое море. Или наклейки на бампер на старом «Форде» полицейского – ПО-О-ОКА-А-А! и НЕ ПРИСТРАИВАЙСЯ СЗАДИ, А ТО БРОШУ КОЗЯВКУ НА ЛОБОВУХУ! и ГЕРОИ ВОЙНЬ1;(Зд£ытЫ) и У МЕНЯ ТАК ДАВНО НЕ БЫЛО СЕКСА, ЧТО Я ЗАБЫЛ, КОГО НАДО
СВЯЗЫВАТЬ В ПРОЦЕССЕ!. Рыба спрашивает, что еще за вода. Остроносая круглощекая медсестра с мертвым взглядом и странным вроде как немецким акцентом, которая толкала Гейтли маленькие бутыльки-пробники сиропа Демерола от «Санофи-Уинтроп», 80 мг/бутылек, с гнусным банановым ароматизатором, а потом равнодушно лежала на спине с тем же мертвым взглядом, пока Гейтли, задыхаясь, иксил ее в душной квартире в Ипсвиче, залитой из-за странных коричневых штор цветом слабого чая. То ли Эгед, то ли Эгетт, в конце концов она начала говорить Гейтли, что не может кончить, если не прижигать ее сигаретами, что ознаменовало первую серьезную попытку Гейтли бросить курить.
Теперь в палату вваливается черная медсестра Св. Е. с комплекцией внешнего полузащитника, проверяет капельницу, что-то пишет в его медкарте, нацеливает на него артиллерию грудей и спрашивает, как он себя чувствует, и зовет его «Малыш», что из уст огромных черных медсестер вполне нормально. Гейтли показывает на низ живота, в область толстой кишки, и пытается изобразить взрыв всего одной рукой, хотя бы не ощущая всего того стыда, какой бы чувствовал при белой сестре человеческих размеров.
