Л-Рейшн-Магнавокс-Кемпер» / Форзиции на громоздком интерлейсовском HD-экране первого поколения, висевшем на голой стене, – экран с высоким разрешением всегда был последним предметом люксовой обстановки на продажу. Зимний свет из окон пентхауса резал глаза и падал на большой плоский экран, из-за чего игроки казались выбеленными и призрачными. За окнами вдали виднелся Атлантический о., серый и тусклый от соли. Пантер БУ был из местных, бостонских, и комментаторы без конца повторяли, что он «с улицы» и уже герой вдохновляющей истории успеха, и в большой спорт попал только в университете, а теперь стал одним из лучших специалистов по пантам в истории НАСС, и что практически безграничная карьера профессионального футболиста у него в кармане, если он поднажмет и сосредоточится на морковке. Пантер БУ был на два года младше Дона Гейтли. Огромные пальцы Гейтли едва влезали в ручку утюга, от того, сколько он горбился над гладильной доской, уже ныл копчик, и где-то неделю он не ел ничего, кроме продуктов во фритюре из блестящих пластиковых упаковок, и вонь пластиковых карманов для ламинирования под утюгом безмерно воняла, и его большое квадратное лицо обмякало все сильнее, пока он все смотрел и смотрел на призрачнопиксельное изображение пантера, и тут он осознал, что плачет как ребенок. Слезы хлынули как гром среди эмоционального неба, и он обнаружил, что ревет из-за утраты официального футбола – его единственного дара и второй любви, из-за своей тупости и отсутствия дисциплины, из-за ебучего «Итына Фрома», из-за маминого Сэра Оза и овощезации, и что за четыре года он к ней так и не съездил, и вдруг почувствовал, что не просто на дне, а давно его пробил, и он стоял над горячим ламинатом, полароидными квадратиками и буквами-наклейками DMV для богатеньких блондинчиков, в ослепительном зимнем свете, ревел в вони мошенничества и паре слез. Два дня спустя его взяли за нападение на одного вышибалу с бессознательным телом другого вышибалы, в Дэнверсе, штат Массачусетс, а спустя три месяца после этого отправили на общий режим в Биллерику.
Направляясь к пакгаузу, с дергающимся глазом и озираясь по сторонам, сворачивая за изгиб коридора общежития Б со своей палкой и устойчивым стульчиком в форме усеченного конуса, Майкл Пемулис видит по меньшей мере восемь раскиданных на полу панелей подвесного потолка, каким-то образом выпавших с алюминиевых реек, – некоторые сломаны, но не до конца, сгибаются и разгибаются, как ломаются все волокнистые материалы, – включая ту самую панель. Пока он разгребает панели, чтобы поставить стульчик, с невероятно мощным фонариком в зубах, вглядываясь в темноту сетки реек, на полу старая кроссовка на глаза не попадается.
