Медсестра, которая промывала толстую кишку Гейтли, пока он плакал от стыда, теперь вернулась в палату с врачом, которого Гейтли раньше не видел. Он лежит с искрами из глаз от боли и попыток Терпеть с помощью воспоминаний. На одном глазу такая мутная пленка слизи, которая не смаргивается и не вытирается. Палату наполняет траурный металлический свет зимнего дня. Врач и роскошная сестра что-то делают с соседней койкой в палате, собирают что-то металлически сложное из большого ящика, напоминающего ящик с хорошим столовым серебром, с мягкими лиловыми бархатными подкладками для металлических стержней и двух стальных полукругов. Интерком звякает. У врача на ремне бипер – предмет с очередными нездоровыми ассоциациями. Гейтли не совсем спал. Из-за послеоперационного жара кожа на лице стянулась, как когда стоишь близко к огню. Боль в правой половине тела устаканилась до нытья, как когда пнут в пах. Любимой фразой Факельмана было «Сказки не рассказывай». Это был его универсальный ответ практически на все. Всегда казалось, что его усы вот-вот уползут из-под носа. Гейтли всегда презирал растительность на лице. У бывшего военного полицейского были пышные желто-серые усы, которые он нафабривал до двух острых торчащих рогов. Полицейский гордился своими усами и долгими часами их подстригал, вычесывал и нафабривал. Когда полицейский вырубался, Гейтли тихонько подходил и мягко сдвигал жесткие нафабренные кончики усов под безумными углами. Новый, третий оперативник Соркина Си заявлял, что собирает уши и у него есть коллекция ушей. Этот Бобби Си с его темными глазами и плоской головой без губ, как у рептилии. Врач в палате был явно из интернов, выглядел лет на двенадцать, подстриженный и ухоженный до тусклого розового блеска. Он излучал энергичную бодрость, которую учат излучать врачей. У него была детская прическа, увенчанная локоном на лбу, а при виде его тонкой шеи, тонущей в воротнике белого докторского халата, протектора для ручек в нагрудном кармане и совиных очков, которые он постоянно поправлял, вдобавок к тонкой шее Гейтли вдруг осознал, что большинство врачей и помпрокуроров, и ГэЗэ/УДОтов, и психологов, – самых ужаснейших представителей власти в жизни наркомана, – что все эти люди вышли из дистрофичных рядов тех самых детей-ботанов без подбородков, детей, которых наркоманы презирают, задирают и травят, в детстве. В сером свете и сквозь пленку на глазу медсестра казалась такой привлекательной, что просто смешно. Сиськи у нее были такие, что ложбиночка грудей виднелась даже в форме медсестры, в которой вообщето декольте не предусмотрено. Молочная ложбинка предполагала, что сиськи – как два мягких шарика ванильного мороженого, как, наверно, у всех здоровых девушек. Гейтли вынужден признать, что ни разу не был с реально здоровой девушкой, да и вообще хотя бы с более-менее трезвой. И потом, когда она далеко тянется отвинтить болт на какой-то вроде стальной панели на стене над пустой койкой, ее как бы подол униформы задирается так, что в подсвеченном сзади силуэте видны великолепные скрипочные изгибы внутренних сторон бедер в белых ФИЛЬДЕПЕРСОВЫХ чулках, а в АМБРАЗУРУ между ног светит печальный свет из окна. Из-за чистой здоровой сексуальности образа Гейтли чуть не тошнит от желания и жалости к себе, и ему хочется отвести взгляд. Молодой доктор тоже пялится на изящный эластичный и приподнимающийся подол, даже не притворяясь, что помогает с болтом, промахиваясь пальцем мимо переносицы очков и тыкая себе в лоб. Врач и сестра обмениваются репликами о чем-то своем, технически-медицинском. Врач дважды роняет планшет. Сестра или не замечает сексуальное напряжение в палате, потому что всю жизнь провела в оке бури сексуального напряжения, или же просто притворяется, что не замечает. Гейтли почти уверен, что врач уже передергивал на эту медсестру, и его тошнит от того, что он прекрасно понимает врача. Это ОМЫВАЮЩЕЕ сексуальное напряжение, такое есть слово-призрак. Гейтли даже после того, как наложит кучу в туалете, целый час не пускал туда нездоровых женщин обдолбанного типа, от стыда, а теперь это тошнотворно омывающее создание с клизмой «Флит» и нежными ручками извлекло жалкую никчемную кучу прямо из ануса Бимми Гейтли, из ануса, который она, добывая кучу, видела во всех подробностях.
