Гейтли лежит с выпученными от вины и тревоги глазами в шипении и треске возобновившейся крупы, в сумеречной палате Св. Е., рядом с блестящей хреновиной с корсетом и черепным нимбом, экзоскелетно приделанной к пустой койке и тускло поблескивающей некоторыми сварочными швами, и пытается Терпеть, вспоминая. Именно Памела Хоффман-Джип наконец открыла Гейтли глаза на то, как Джин Факельман беспрецедентно прокидывает по мелочевке Бледного Соркина, и предупредила о суицидальной тропинке, на которую свернул Факельман с одной аферой с перепутанной ставкой, которая вышла ему боком. Даже Гейтли уже видел, что что-то происходит: последние две недели Факельман потел на корточках в углу обобранной гостиной по соседству с небольшой люксовой спальней, в которой лежали Гейтли и Памела, сидел на корточках над плиткой «Стерно» и двумя невероятными холмами небесно-синего Дилаудида и многоцветного M & M's, ни с кем не разговаривая, ни на что не отвечая, не двигаясь и как будто не в силах даже кивнуть, просто сидел сгорбившийся, опухший и блестящий, как зажатая в угол жаба, пока под носом шебуршались усы. Дело явно было плохо, раз Гейтли решил вытянуть связную информацию из П. Х.-Д. Оказывается, все началось из-за одного из игроков, который делал ставки у Соркина через Факельмана и которого Гейтли и Факельман знали только как Билла-Восьмидесятника, безукоризненно ухоженного чувака, носившего красные подтяжки под козырными мужскими костюмами Zegna, очки в черепаховой оправе и «Доксайдеры», старомодного корпоративного поглотителя и капиталорасхитителя, с виду лет пятидесяти, с офисом на станции «Эксчейндж Плейс» и сувенирным стикером «Свободу Милкену» [226] на бампере «Бумера», – то как раз была ночь, богатая на хайболы и ленивые переноски, и Гейтли приходилось щелбанами по макушке поддерживать П. Х.-Д. в сознании, чтобы она могла выбрести из подробностей, – который был женат в четвертый раз на своем третьем инструкторе по аэробике и который любил делать ставки исключительно на междусобойчики вузов Лиги Плюща, но который когда их делал – ставки, – ставил такие огромные суммы, что Факельману всегда приходилось звонить за предварительным одобрением Соркину и потом перезванивать Биллу-Восьмидесятнику, и т. д.
