Бесконечность полностью

У нее смягчилось лицо. Обхватив мое лицо руками, она подалась вперед и, к моему удивлению, поцеловала меня. Ее губы оказались мягкими и податливыми, жаждущими любого человеческого общения. Я не стал ее останавливать. Насладившись поцелуем, Ева бессильно привалилась спиной к кирпичной стене. Она задрала толстовку, открывая плоский живот и отвислую грудь. К коже пластырем был приклеен шприц в футляре.

– Бери.

Протянув руку, я оторвал пластырь и взял шприц. Сняв с иглы крышку, я изучил прозрачную жидкость в шприце. С большой долей вероятности мне сейчас предстояло убить себя. Передозировка.

– Куда ты попадаешь? – спросила Ева.

– Что ты имеешь в виду?

– Когда отправляешься на прогулку. Куда ты попадаешь? Где распутье?

Наконец я понял:

– В Институт искусств. К картине «Полуночники».

– Я попробую провести тебя туда, – сказала Ева, – но я не знаю, что получится. Я постараюсь, но если препарат плохой…

– Все в порядке.

Посмотрев на шприц, я закатал рукав. Когда настал момент сделать себе укол, я заколебался. Я покрутил шприц в руке, не в силах заставить себя вонзить острую сталь в вену.

– Хочешь, я сделаю укол? – предложила Ева.

Я увидел у нее в глазах решимость.

– Да.

Она взяла мою руку с удивительной нежностью и уверенностью. Но тут до меня дошло, что когда-то давно Ева готовилась стать врачом. Она приставила иглу к моему локтевому сгибу.

– Ты уверен? Потом обратной дороги не будет.

– Я уверен.

Я проводил взглядом, как прозрачная жидкость исчезает через иглу. Смесь холодной рекой разлилась по моему телу, и последним, что я услышал, был шепот Евы мне на ухо:

– Убей его!

Что-то пошло не так. Я сразу же это почувствовал.

Я видел приходящих и уходящих других Диланов, сотни, ходящих взад и вперед передо мной, однако они находились в каком-то другом месте, отделенном от меня окном. Я попытался проникнуть к ним, но обнаружил, что полностью парализован. Я даже не чувствовал собственного дыхания. Опустив взгляд, я увидел рукава темно-синего костюма и поля фетровой шляпы, низко надвинутой мне на лоб по самые глаза. Мои руки опирались на какую-то стойку. Но я не мог пошевелиться. Все мои члены застыли.

– Еще кофе?

Я увидел другого Дилана. Он был в белой форме, с белой шапочкой на голове. Дилан перегнулся через стойку, перед которой неподвижно сидел я.

– Что?

– Я спросил, приятель, еще кофе?

Передо мной стояла белая кружка.

– Да. Конечно. Отлично.

Взяв мою кружку, Дилан подошел к большой кофеварке у стены и наполнил ее.

– Как насчет дамы? – поставив кружку передо мной, спросил он.

Я не мог повернуть голову, но краем глаза я разглядел красивую женщину в красном платье, сидящую рядом со мной. Как и я, она сидела неподвижно, не разговаривая, не шевелясь, словно манекен. Ее лицо показалось мне до боли знакомым. Хорошенькая. Огненно-рыжие волосы в тон платью. Я очень хорошо знал эту женщину, но понятия не имел, как ее зовут.

И тут до меня дошло.

Я находился внутри «Полуночников».

Я оказался внутри картины. Человек, быть похожим на которого я мечтал на протяжении многих лет, тот, который сидел рядом с женщиной в красном платье, – это был я. А все остальные Диланы находились снаружи, в зале музея, проходили мимо картины, направляясь куда-то по своим делам. Мне же идти было некуда.

И тут я услышал смех.

Я перевел взгляд. Справа от меня я увидел другого мужчину с картины, того, который сидел спиной к зрителю. Таинственного незнакомца. Это был еще один Дилан. Это был он. Вместо костюма и шляпы, которые должны были быть на нем, он был в кожаной куртке моего отца, перепачканной кровью. Его голубые глаза, вполне естественно, были глазами ночного ястреба[21], ищущего добычу. Отпив глоток кофе, он усмехнулся:

– Вижу, ты не опустил руки, да?

Я словно со стороны услышал собственный голос:

– Я тебя убью!

– Вот как? Ну, это мы еще посмотрим.

Мой двойник допил свой кофе. В отличие от меня, он двигался без каких-либо проблем. У него был большой опыт нахождения на распутье между Множественными мирами, я же по-прежнему оставался новичком. Встав со стула, другой Дилан бросил на стойку долларовую бумажку и направился к двери кафе. На картине двери не было, лишь длинная стеклянная витрина и пустынная улица, поэтому, когда мой двойник дошел до края картины, он просто рассеялся, словно облачко тумана. Через мгновение я увидел его в зале музея.

Я должен был последовать за ним, но я застрял в картине. Я смотрел на свои нарисованные руки, бывшие не более чем мазками краски на холсте. Вместо двух измерений я должен был снова стать трехмерным, но как я мог пошевелиться? Как мог изменить то, чем я был? Но тут до меня дошло, что все изменения у меня в голове. Раз я могу видеть, мыслить и говорить, я могу и все остальное, но мне нужно в это поверить.

Мне нужно было принять то, что это реальность. Если это реальность, я смогу его управлять. Единственная тюрьма, из которой человек не сможет бежать никогда, – это его собственный мозг, однако именно наш мозг – то, что делает нас свободными.