"Сколько же их? – гадала Сюзанна, пока Эдди катил ее инвалидное кресло по улице и под исцарапанной, испещренной многочисленными вмятинами твердой резиной шин то хрустело битое стекло, то шуршали макулатурные барханы. – Скольких здесь перебили из-за того, что много лет тому назад какую-то электронную схему под городом разобрала икота? Или убийства начались потому, что горожане распознали полную чужеродность этой музыки, непонятным образом – как мы, как самолет, как некоторые из машин на улицах – занесенной сюда из иного мира?"
Этого Сюзанна не знала. Зато она поняла другое: она давно переняла цинический взгляд отца на Бога и те беседы, которые тот ведет (или не ведет) с сыновьями Адама и дочерьми Евы. Жители Лада попросту искали причину безжалостно истреблять друг друга, и барабаны стали не худшим оправданием для бойни.
Тут ей вспомнился найденный ими дикий улей – бесформенное, уродливое гнездо белых пчел, чьим медом они бы неминуемо отравились, если бы оказались настолько глупы, чтобы вкусить от него. Здесь, на этом берегу Сенда, расположился еще один умирающий улей с белыми пчелами-мутантами, чей укус не делало менее смертоносным ни их смятение, ни ущербность и обреченность, ни растерянность.
"А скольким еще придется умереть, прежде чем пленка порвется?"
Внезапно, словно мысли Сюзанны были тому причиной, репродукторы ожили, на город обрушились безжалостные синкопы. Застигнутый врасплох Эдди испустил изумленный вопль. Сюзанна взвизгнула и обеими руками зажала уши, успев, однако, расслышать едва различимое звучание других инструментов: звуковую дорожку или дорожки, лишенные голоса десятилетия тому назад, когда кто-то (вероятно, чисто случайно) сбил балансировку, полностью сместив равновесие в одну сторону и тем самым похоронив и гитары, и вокал.
Эдди катил инвалидное кресло по улице Черепахи, руслом Луча, стараясь смотреть во все стороны одновременно и не вдыхать запах разложения. "Слава Богу, хотя бы ветер дует", – думал он.
Эдди повез кресло быстрее, внимательно обшаривая взглядом заросшие бурьяном просветы между большими белыми зданиями в поисках грациозного стремительного контура монорельсовой железной дороги в вышине. Ему хотелось поскорее выбраться из этой бесконечной аллеи мертвецов. Он поневоле вновь глубоко вдохнул витавший здесь обманчиво-приятный коричный запах, и ему показалось, что он никогда и ничего еще не хотел так отчаянно.
Из транса Джейка неожиданно и грубо вывел Режь-Глотку: он схватил мальчика за ворот и дернул к себе, вложив в рывок всю ту силу, с какой жестокий ездок останавливает летящего галопом коня. Одновременно пират выставил ногу, и, запнувшись о нее, Джейк полетел спиной на землю. Голова его коснулась мостовой, и на мгновение свет для мальчика померк. Режь-Глотку, не грешивший гуманизмом, незамедлительно привел его в чувство, ухватив за нижнюю губу и рванув вперед и вверх.
Джейк пронзительно вскрикнул и мигом принял сидячее положение, наугад молотя кулаками по воздуху. Режь-Глотку с легкостью увернулся от ударов, подцепил Джейка ладонью под мышку и резко поставил на ноги. Джейк стоял, покачиваясь взад-вперед, как пьяный. Он был за гранью протеста, почти за гранью рассудка и только одно знал наверняка: все его мышцы словно бы растянуты, а раненая ладонь воет, как зверь, попавший в капкан.
Режь-Глотке, по-видимому, требовалась передышка. В этот раз пират переводил дух довольно долго; он стоял согнувшись, уперев ладони в обтянутые зеленым бархатом колени, и прерывисто, сипло дышал. Желтый шарф съехал набок. Здоровый глаз поблескивал, как фальшивый бриллиант. Из-под измявшегося кружка белого шелка, прикрывавшего другой глаз, на щеку медленно стекала отвратительная желтая творожистая жижа.
– Подыми голову, пострел, и поймешь, отчего я эдак круто осадил тебя. Наглядись всласть!
Джейк задрал голову, но потрясение, которое переживал мальчик, было столь глубоко, что он ничуть не удивился, увидев покачивающийся в восьмидесяти футах над ними мраморный фонтан, огромный, как панелевоз. Они с Режь-Глоткой находились почти точно под ним. Фонтан удерживали на весу два ржавых троса, почти целиком скрытые в высоченных шатких штабелях церковных скамей. Даже сейчас, соображая, мягко говоря, не слишком хорошо, Джейк понял, что эти тросы изношены куда больше, чем уцелевшие на мосту.
