После обеда дед Антон не лег вздремнуть, как это делал дома, а пошел потолковать к председателю, пошел посмотреть хозяйство: и лошадей, и овчарню, и свиную ферму…
Настя всюду ходила с ним вместе, прислушиваясь к тому, что рассказывал председатель деду Антону, и все ей было интересно.
«Да-а, – то и дело повторял про себя дед Антон, – побогаче нашего колхоза-то… побогаче живут, поумнее!..»
Вечером пошли на молочную ферму встречать стадо. Светло-серые, упитанные, одна красивее другой, коровы, будто сознавая свое достоинство, важно проходили в стойла. Веселой гурьбой шел молодняк – такие же светло-серые бычки и телки. Они дружелюбно поглядывали на людей блестящими черными глазами, сытые, беспечные…
– Этих, как только установится тепло, на дальние пастбища угоним, – сказала Малинина, кивая на молодняк. – На все лето, до снега. Пусть там и живут и спят. Пусть их там и дождичком помочит, не беда. Лучше закалятся.
– А что ж, угоняли так-то или еще только испытывать будете? – спросил дед Антон.
– А как же? Конечно, угоняли. В прошлом году – уже белые мухи летят, а пастух только на зимовку их оттуда домой гонит. Вышли мы встречать – да и не узнаем: батюшки, такие большие стали да крепкие! А шерсть длинная выросла, как у диких. И ведь ни одна не заболела!..
Отдельным стадом пришли телята, тоже светло-серые, с серебристыми ушками. У Насти сердце переполнилось горячей нежностью.
– Куколки мои! Рыбочки мои! – вполголоса повторяла она, провожая их взглядом. – Какие лобастенькие! А какие поджерёлочки! Ишь ты, важные! Ишь ты, как идут – свою породу показывают! – И, подняв на деда Антона свои темные, похожие на вишенки глаза, сказала: – Дедушка Антон, а что же, нам таких нельзя завести, а?
А дед Антон и сам не мог отвести глаз от этого серебристого стада. Взгляд его застилался влагой, под усами ширилась умиленная улыбка.
– Да-а, хороши… – повторял он машинально. – Куды нашим до этих… – Но, услышав Настины слова, он тут же стряхнул свое умиление: – А почему это нельзя? Что же мы-то – не хозяева? Холмогорский молодняк выведем…
Вечером дед Антон и Настя уселись в горнице за стол, под самым абажуром. Настя достала свою тетрадку, а дед Антон, отвернув край скатерти, чтобы не запачкать, сказал:
– Ну, теперь пиши. – И, задумчиво поглаживая подбородок, начал диктовать: – «Телятник зимой не отапливается. И даже печек нету. Только весной и в оттепель гляди в оба, чтобы не было сырости. Чтобы рамы и полы были хорошо заделаны. Чтобы не было сквозняков. Если проступил иней, сейчас же обмети. Главное, чтобы сухо и никаких сквозняков. Холода боится микроб. А теленок холода не боится…» Ну, на сегодня хватит, – сказал дед Антон. – Насчет пастбищ насчет зеленых кормов надо бы… Ну, это я в правлении узнаю. А ты, голова, ложись спать.
– Сейчас лягу, дедушка Антон, – ответила Настя, чувствуя сладкую, тянущую к постели усталость, – я вот только немножко от себя припишу.
И Настя написала:
«А хвосты у всех коров чистые, как шелковые. И концы немножко подрезаны, чтобы не грязнились. А телятница одного кривоногого облучала сердоликом – такая трубка электрическая, а в ней сердолик вставлен. Малинина включила трубку, электричество пошло сквозь сердолик. Вот этим сердоликовым электричеством она ему грела ножки. Теленочек родился кривоногим. Хотели его выбраковать, а Прасковья Андреевна сказала: «Зачем браковать? Мы его выходим». Вот теперь и лечат. Теленочек уже стал хорошо становиться на ножки…»
Насте постелили на диванчике. Она уже хотела было улечься, но вдруг увидела, что на комоде сидят какие-то необыкновенные куклы. Дрёма сразу слетела с ее ресниц:
– О-ой! Прасковья Андреевна! Какие куклы у вас!
Прасковья Андреевна сняла с комода и подала Насте самую большую и красивую куклу в ярком, пестром, совсем не русском наряде.
– Это мне чехи подарили, – объяснила она. – Делегация из Чехословакии была. Всякие от них подарки были – вышитые юбки и кофты, вот и куклы эти. Возьми, возьми их все, полюбуйся!
Настя забрала к себе на диванчик этих странно одетых кукол, разглядывала их, улыбалась им, разговаривала с ними шёпотом. А они глядели на нее черными нерусскими глазами и тоже улыбались. Так она и уснула вместе с ними.
А за стеной еще долго гудели приглушенные голоса: мягкий московский говорок деда Антона и певучая, слегка окающая речь Прасковьи Андреевны.
И все о том же – о телятах, о выпасах, об удоях, о кормах… Прасковья Андреевна уже зевала – устала за долгий день, – но от деда Антона отвязаться не было никакой возможности, так ему хотелось досконально узнать обо всем. А главное – о том, что и как делала Малинина, чтобы ее ферма стала такой хорошей, такой богатой…
Всего три дня пробыли в костромском колхозе дед Антон и Настя да два дня в дороге, а дома их уже ждали и дождаться не могли. Особенно, конечно, ждали их на молочной ферме. То тут, то там гудели негромкие разговоры:
– Интересно, что наши приедут – расскажут!
– Посмотрим, чья возьмет!.. Неужели старуха покорится?
