«Он завернет!» – хотела сказать Катерина, но промолчала.
А про себя повторила еще много раз:
«Он завернет! Он завернет!»
Прошел еще день – синий, томительно жаркий. И еще день. И еще день… Наступил наконец и тот, которого ждала Катерина.
Утром Катерина достала белую кружевную косыночку, которую ни разу не надевала, примерила ее перед зеркальцем. Но тут же, оглянувшись, не видел ли кто, сдернула ее с головы и спрятала обратно в чемоданчик. Ей даже самой себя стало стыдно – наряжаться для парня! А если бы доярки это заметили? А если бы Тоня… А если б – что всего хуже-он сам заметил!..
Катерина гладко причесала волосы, туго заплела косу и пошла в кухоньку помочь Дроздихе.
Дроздиха чистила картошку и, по привычке, разговаривала сама с собой:
– Ну печет, ну печет! Еще утро, а уже от земли дым идет… Ну куда это годится?.. Конечно, для покоса хорошо. А перед покосом не мешало бы траву смочить, чтобы соку набралась. И картошке дождя надо – земля, как порох, рассыпается.
– Ты о чем тут, тетка Наталья? – спросила Катерина. – Давай-ка я картошку начищу, а ты печку растапливай.
– Дак о чем же? Вот жара, говорю, – ответила Дроздиха, передавая Катерине ножик, – земля запеклась, трава желтеет. Бывало в старину-то выйдут на поле с иконами, богу помолятся, глядишь – бог-то и пошлет дождичка!.
– Ну? – улыбнулась Катерина. – Значит, раньше никогда засухи не бывало? А я вот читала, что целые губернии с голоду вымирали от неурожая… а тоже с иконами в поля выходили. Что ж это, бог-то?
– А что – бог? Значит, молились плохо. Не дошло до него!
Катерина засмеялась:
– Глуховат стал к старости!
Дроздиха с укором поглядела на нее:
– Озорная ты девка, Катерина! И язык у тебя озорной тебе лишь бы озорство да насмешки!
– Ну, не буду! Ну, не буду! – улыбаясь, сказала Катерина. – Ну, давай еще про что-нибудь поговорим.
Но Дроздиха не могла сразу успокоиться.
– Вот и Марфе Тихоновне нагрубила, – продолжала она, – а зачем? Твое ли девичье дело старого человека учить? Теперь вот, может, и присватался бы к тебе Сережка, да как узнает про все твои выходки, дак разве возьмет? А хоть бы, может, и взял, дак разве Марфа Тихоновна позволит? Никогда! И к дому не подпустит. А все из-за чего? Из-за языка твоего. Что думаешь, то и говоришь. А нешто так можно, беспокойный ты человек!
– А я думаю, что по-другому нельзя, – тихо возразила Катерина. – Что думаешь, то и говорить надо.
– Ну и будешь век страдать от людей!
– Ну что ж, буду страдать. – И, поглядев в окно, будто отметая только что происшедший разговор, весело сказала: – Ой, тетка Наталья, жара! Страшно выйти!
– И тяжко… – добавила Дроздиха, снимая платок с головы. – В такие-то жары сильные грозы бывают. И руки ноют – страсть! Уж это обязательно перед грозой.
В полдень доярки не сразу нашли стадо. Николай Иваныч загнал коров в тенистую ложбину у самой реки; здесь не так пекло солнце и была свежее трава. Коровы не знали, куда деться от жары. Одни залезли в реку и стояли по колено в воде, другие, ломая ветки, забились в густые кусты орешника и калины. Доить было трудно: коровы беспрестанно хлестали себя хвостом, крутили головой, били себя ногами по брюху, стараясь отогнать слепней, которые тучей летали над ними.
Катерина с трудом подоила своих коров. Золотую невозможно было вызвать из реки. Она только мычала, тянула к Катерине морду, но из воды не шла. Пришлось подпаску Витьке лезть в реку и выгонять ее оттуда. Тёмно-бурая Малинка не могла ни минуты стоять спокойно – слепни мучили ее; темная шерсть Малинки нравилась им – тут они были не так заметны. Катерина, прежде чем сесть доить, долго хлопала Малинку по спине, по груди, по брюху – била слепней. А потом побежала на реку мыть руки – все ладони в крови. Но когда вернулась, слепни уже снова облепили Малинку, и она в отчаянии билась ногами и хлесталась хвостом…
Среди этих неурядиц Катерина забыла о том, что должно случиться сегодня после обеда.
«Выходи встречать!»
«Ладно!»
Но когда вылила в ведро с измерителем последний подойник молока и, погладив корову, отпустила ее, мысль эта снова горячо коснулась сердца. Целый вихрь и сомнений, и неясных желаний вдруг поднялся в душе. Зачем пойдет она встречать Сергея? Не пойдет она его встречать! Мало ли, что он позвал, а она не пойдет! Но только повидаться – что тут такого? Ничего такого, но не пойдет и повидаться. Если захочет ее повидать, сам отыщет табор и придет. Но он же не знает, где их табор! Ничего, захочет, так узнает.
И, вскидывая на руку пустой подойник, Катерина уже знала, что не побежит встречать Сергея. Но что он обязательно придет в табор, – это она почему-то знала тоже. И от этой мысли серые глаза ее так глубоко и так безудержно лучились, что она, чувствуя это, опускала ресницы, стесняясь смотреть на людей.
Доярки одна за другой сдавали молоко. Дольше всех не могла управиться Тоня. У нее случилась беда – корова нечаянно опрокинула ногой подойник. Тоня ударила ее кулаком а потом долго гонялась за ней, чтобы додоить до конца. Корова шарахалась от нее в кусты.
