– Катерину? Что так? – живо спросил Николай Иваныч. – Ай проштрафилась?
– Да какой там проштрафилась! – возразил дед Антона – Не проштрафилась… наоборот, можно сказать – даже отличилась. Но вот решили мы ее на другую работу взять.
Николай Иваныч покачал головой:
– Ну, не знаю… Тут еще, пожалуй, с Прасковьей Филипповной тебе крупно поговорить придется.
– Вот то-то и боюсь… А как хочешь – в этом деле без Катерины не обойтись. В телятник хочу ее поставить. Попробуем по-новому телят воспитывать. А на такое дело кого ж поставишь? Кроме нее, некого. Тут человек нужен решительный. И человек нужен беспокойный, чтоб над этим делом дрожал и болел. И человек нужен грамотный. Обязательно грамотный и политически сознательный, понимаешь ты?
– О-о… – протянул Николай Иваныч. – А Марфу-то Тихоновну куда же?
– Тут же будет. Катерине самых маленьких, молочников, дадим. А ей старших. Ведь у нас самое ответственное – это молочников до трехмесячного возраста довести. А там уже не страшно.
Николай Иваныч усмехнулся в свою русую раздвоенную бороду:
– Ох, Савельич! Много скандалу примешь!
– Да уж не без этого! – весело согласился дед Антон. – А что же сделаешь? Раз надо, значит надо. А брань-то – она что ж? Брань на вороту не виснет…
Тихо ложились зеленые сумерки на лесную поляну. Закрывались на ночь высокие желтые купальницы в кустах. Оранжевые отсветы зари уходили все выше к вершинам деревьев и, словно запутавшись в густых ветках, тлели там и догорали…
Доярки одна за другой отпускали коров.
– Эй, деды! – закричала Тоня. – Слезайте с бугра – домой пора! – И пошла вперед, затянув какую-то пронзительную песню.
По дороге домой доярки шли все вместе, окружив деда Антона, и тут дед Антон, словно собираясь нырнуть в омут, набрал воздуху и объявил:
– А я Катерине подмену привез! – И кивнул головой на Анку.
– Ты что, дедушка Антон! – крикнула Катерина. – Какую подмену?
Толстая Аграфена даже остановилась от изумления. А Тоня с кривой улыбкой поклонилась Катерине:
– Дослужилась!
– Эй! Эй! Прасковья! – вдруг закричала Аграфена Прасковье Филипповне, которая ехала впереди с молоком. – Остановись! Послушай, что делается-то!
– Поезжай, поезжай! – махнул рукой дед Антон. – Чего останавливаться? Пожалуй, простоишь и молоко проквасишь!
Доярки долго бушевали. Особенно Прасковья Филипповна. Что же это за дело? Только человек начнет себя на работе как следует показывать – его с работы срывают! И что же это за заведующий – своими руками молочную секцию разоряет!
– Служи не служи – почет один! – вставила Тоня. – А Катерине наука – не выслуживайся!
– Да за что такое Катерину-то снимаете? – нападала Аграфена. – Кому она там у вас не угодила?
И большого труда стоило деду Антону объяснить, что не потому Катерину снимают, что она не угодила, а потому, что она в другом месте нужна.
– Она коров-то набаловала, кто их теперь возьмет? – сказала Тоня. – С ними наплачешься!
– Я возьму, – весело возразила Анка.
– Потому и подмену раньше привез, – объяснил Дед Антон, – пусть до осени поживет с вами. А Катерина ее тем временем подучит, как какую корову доить да как с какой коровой обращаться. Пускай привыкнут к новой доярке. А как привыкнут, так Катерина и отойдет от них потихоньку.
– А меня куда же, дедушка Антон? – скрывая волнение, негромко спросила Катерина.
– Не иначе, как председателем сельсовета сделают! – засмеялась Тоня. – А то так прямо в академию куда-нибудь доярок учить!..
– А с тобой, Катерина, нам всерьез поговорить надо, – сказал дед Антон, не обращая внимания на Тонины слова. – Помнишь, я тебе сказал зимой, что одну думу думаю? Ну, так вот я ее и надумал. Если договоримся, значит будет, как я сказал. А не договоримся – все, как было, останется.
Долго сидели на скамейке под березами дед Антон и Катерина.
– Пойми, голова: когда новое дело начинаешь, надо его делать очень хорошо. Отлично даже делать надо. Чтобы народ увидел, что это новое дело – правильное, что вот так и делать должно. А если затеять новое дело да провалить – ну, народ сразу и отобьешь. Скажут: по-старому-то лучше было. А словами никого не убедишь. Кого ж убедишь, если на словах будет одно, а на деле другое? На Марфу Тихоновну нам рассчитывать не приходится, сама знаешь. А вопрос этот – политической важности. Ведь ты ж у нас комсомолка, все это понимать должна!
Катерина молча слушала, тихо перебирая кончик перекинутой через плечо косы. Дед Антон говорил, убеждал, а у нее перед глазами стояла высокая фигура Марфы Тихоновны, ее непреклонный, гневный взгляд… Вот когда придется встать грудь с грудью, будто с врагом! Выдержит ли Катерина?
Но тут же всплыло перед Катериной еще одно лицо – нежное розовое лицо с темными, как вишенки, глазами.
«Бабушка сердилась… Потом плакала. Из-за того, что я доклад буду делать…»
«Ну, а ты что? Отказалась?»
«Нет, сегодня на сбор иду. Что ты! Как же мне отказаться? Я же пионерка!..»
