– «Обидно»! – усмехнулся дядя Кузьма. – Значит, ты, Марфа Тихоновна, еще не состарилась. К старости люди спокойнее становятся, добрее. Другой раз видишь – вроде не так делается, а думаешь: ну, пусть так будет! А может, молодым-то виднее? Что могу – помогу, а что не могу – не спрашивайте. Да ведь знаю, что и не спросит никто. «Сторожишь, дядя Кузьма?» – «Сторожу». – «Ну и спасибо, что хорошо сторожишь! Вот тебе твои трудодни». И что еще мне, старому, чадо? А бывает иногда, кто и грубо скажет. Вот сноха у меня: срывистая – страсть! Ну, да что ж я теперь, обижаться на нее буду? Да она моложе меня на сорок лет, глупа еще! Подрастет – поумнеет. Уж нам-то, старьм, посговористее надо быть. Мы свое отжили. Откомандовали. А ведь ты вон какая! Из своего же дома в чужой колхоз бежишь! Ни себе покоя, ни людям радости. Чудно!
Дядя Кузьма поговорил и пошел. А Марфа Тихоновна долго стояла, опершись на палисадник. С белых заснеженных веток сирени на ее шаль сыпались иголочки инея, светлела и румянилась морозная заря над лиловыми зубцами дальнего леса…
После завтрака Марфа Тихоновна стала собирать свои вещи: шерстяное платье в клеточку, которое надевала по праздникам, полотенце с широкими кружевами, кофты, платки… Невестка, забыв, что на столе стоит немытая посуда, молча смотрела, как старуха увязывает свой узелок. Прохора не было – он пошел просить лошадь, чтобы отвезти мать. Настя была в школе. Тихонько напевал ветер в трубе, гудели за стеной электрические провода.
«Неужели и в самом деле уйдет? – думала невестка. – Неужели решится?»
Но когда заскрипели у калитки полозья пошевней[1] и голос Прохора остановил лошадь, она вдруг поняла, что старуха действительно уходит из дому.
– Мамаша! Мамаша, – порывисто сказала сна, – да что ж вы это делаете? Да что вы, одумайтесь! Из своего дома!.. Из своего колхоза!.. Как будто выгнанная. На старости лет! Да бросьте вы это!
Но Марфа Тихоновна уже надела свое новое синее с рыжей лисицей пальто. С каменным лицом, не глядя в глаза невестке, она поклонилась ей:
– Прощайте. Не поминайте лихом. А что ж мне наш колхоз? Там тоже колхоз есть. – И вышла на улицу.
Мать, накинув платок, последовала за ней. Стоя на крыльце, она долго смотрела вслед убегающим пошевням. Рядом с крупной, широкоплечей фигурой Прохора Марфа Тихоновна казалась маленькой, слабой. И что-то такое понурое было в ее опущенных плечах и вдруг поникнувшей голове, покрытой большой темной шалью, что у снохи сжалось сердце.
– Ах, человек! – расстроенно прошептала она. – Никогда, никогда она уступить не может! И людей и себя до смерти замучит… И больше-то всего себя!
Настя пришла из школы и сразу почувствовала какую-то неясную перемену в доме. Бабушкиного полотенца, которое всегда висело у двери, не было, шали ее тоже не было… Только полушубок, в котором бабушка ходила в телятник, висел на гвоздике – старый и уже никому не нужный.
Мать что-то шила, сидя в кухне у окна.
– Доставай суп из печки, – сказала она Насте, – молоко в крынке, на лавке.
Настя тревожно обернулась к матери:
– Мама, бабушка уехала?
– Уехала, – ответила мать.
– Совсем?
– Совсем.
– Как же… как же это – совсем? – У Насти задрожал голос. – Что же ты ее не уговорила?
Мать невесело усмехнулась:
– А разве нашу бабушку можно уговорить?
– Можно! – горячо возразила Настя. – Если бы я была дома, я бы уговорила. Я бы ни за что ее не отпустила, ни за что!.. А отец ее повез?
– Повез.
– Ну зачем же он ее повез! Не надо бы!
– Ну, так она пешком ушла бы. Садись, обедай!
Настя нехотя пообедала. Она даже и не заметила, что суп – ее любимый, с грибами, и что в молоке плавает толстая пенка.
– Мама, – сказала она, отставляя кружку с недопитым молоком, – а что, если мне туда сбегать, а?
– Куда?
– Ну, к тете Нюше, за бабушкой. А? Уговорю ее, она и приедет обратно. А?
Мать подняла от шитья свои темные мягкие глаза:
– Сейчас ты ее не уговоришь. А вот пройдет несколько деньков, тогда и сходишь…
– А ты думаешь, что – соскучится?
Мать улыбнулась ямочками около глаз:
– Думаю, что соскучится.
И, вспомнив понурые плечи и опущенную голову сидевшей в санях Марфы Тихоновны, добавила:
– Сердце-то и у нее не каменное.
После обеда Настя вышла на улицу. Сверкал и блестел морозный денек. Ярко-синее небо, ярко-синие тропки среди розоватых сугробов, искристые огоньки на снегу…
Далеко видно кругом в ясный день. Улица лежит озаренная солнцем, будто праздничная. Ребятишки катаются с горки, кричат, смеются… Промчался на Ласточке конюх Тимоша, снежные комья разлетелись из-под копыт…
На душе у Насти было тяжело. Уехала и не простилась, и не повидалась со своей внучкой!
Настя долго стояла у калитки. Нужно бы идти к Наде Черенковой – сговорились вместе делать уроки, но Настя почувствовала, что ей сейчас не до Нади, не до уроков.
«Пойду к Катерине, – решила она, – расскажу ей…»
Насте почему-то казалось, что именно Катерина знает, как ей быть и как вести себя в такую тяжелую минуту, и что именно Катерина скажет ей самые нужные в такую минуту слова.
