И, войдя к телятам, сразу взглянула на градусник. Пять ниже нуля. Все нормально. Низкая и ровная.
Телята уже глядели на нее из своих клеток. Коричневый лобастый бычок мукнул тихонько и облизнулся.
– Миленькие мои! – сказала Катерина и улыбнулась сквозь слезы. – Сейчас накормлю! Всех сейчас накормлю! – И, вытерев глаза, прошептала: – Ах, бедная, бедная моя принцесса на горошине! Почему я раньше за тебя не поборолась!
Еще раз тяжело пережила беду Марфа Тихоновна. Никому не пожаловалась, не поплакала. Только еще суше стал ее орлиный профиль и еще суровей стали глаза. И никто не видел, как, оставшись одна в телятнике, она долго стояла у опустевшего стойла в горьком недоумении:
«Что надо? Что было ей надо? Другие бабы за детьми так не ходят, как я за ней. Прямо из рук ушла эта Золотая Рыбка, прямо из рук… Что хотите думайте, люди добрые, а я неповинна! Ведь я душу им отдаю… душу отдаю! Как же это так получается, люди добрые?!.»
Но наутро она с суровым достоинством заявила деду Антону:
– Поторопись с новым-то двором, Антон Савельич! Зима круто забирает, а балаган наш я просто натопить не могу. Как бы нам еще греха не нажить – тогда на меня не пеняйте.
…Незаметно, как снежинки по ветру, пролетали короткие зимние дни. Вот уже и ноябрь отсчитал последние числа свои в календаре.
Как-то в один из этих снежных дней председатель, часто захаживавший на ферму, увидел в кухоньке Катерину. Катерина мыла горячей водой бадейки.
– Ну что, говорят – идут у тебя дела-то? – весело спросил Василий Степаныч. – Дела идут, контора пишет?
– Пишет! – засмеялась Катерина. – Вон посмотрите, каких в старшее отделение сдала!
– А я уже видел, – сказал он. – Молодей! Молодец! В районе о тебе докладывать буду.
Катерина не часто обращала внимание на похвалы. Но на этот раз она зарделась от удовольствия. Скуп, скуп на похвалы Василий Степаныч, а тут вон какие слова сказал!
– Тебе, Василий Степаныч, деда Антона позвать? – спросила Катерина, чтобы скрыть смущение. – Он тут где-то. Я сейчас!.. – И скрылась во дворе.
Через минуту показался дед Антон:
– Ты что, голова?
– Пойдем-ка, на стройку зовут нас с тобой, – сказал председатель. – Один важный вопрос решить надо.
Дед Антон зорко поглядел на него:
– А что, насчет печек, что ли?
– Вот то-то. Ставить все-таки печки в телятнике или нет? Слово за тобой.
Дед Антон и Василий Степаныч отправились на стройку. Телятница Паша, слышавшая этот разговор, побежала к Марфе Тихоновне. Марфа Тихоновна сунула Паше бадейку с пойлом, которую несла теленку, вытерла руки, накинула полушубок и тоже поспешила на стройку.
Новый двор уже стоял под крышей. Светлая, чистая дранка казалась совсем желтой на фоне лиловато-серого зимнего неба. В одной секции были уже вставлены окна; они светились, будто квадратные лужицы, покрытые льдом.
Марфа Тихоновна вошла во двор. И тут же услышала голос техника, руководившего строительством:
– Значит, в телятнике печки ставить не будем? Это твердо?
Они стояли трое: техник, председатель и дед Антон. Голос техника гулко раздавался в еще пустом, только что запотолоченном помещении.
– И у что ж, раз решили – значит, твердо, – ответил дед Антон.
Марфа Тихоновна подошла ближе.
– Что такое? – спросила она. – Телятник без печки?
– Да, так вот решили, Марфа Тихоновна, – ответил ей Василий Степаныч. – Опыт себя оправдал. Будем растить телят на холоде, отходов больше допускать нам невозможно.
– Значит, со мной уж совсем решили не считаться, Василий Степаныч? Значит, отслужила, не нужна стала?..
– Эко ты, голова! – начал было дед Антон.
Но председатель прервал его:
– А зачем вы, Марфа Тихоновна, начинаете говорить эти жалкие слова? Мы вас с работы не снимаем. Ведите и дальше ваше хозяйство. Но принимайте наши поправки. Принимайте. Самовластия в колхозе нет и быть не может.
– Значит, плохо работала… Это не важно, что телятник из разрухи подняла, не важно, что и ферму на первое в районе место вывела…
– Опять за свое! – Дед Антон с досадой махнул рукой.
У председателя резче обозначились скулы и в глазах появился жесткий ледяной блеск.
– Всякого человека, который в работе своей идет вперед, мы уважаем и тоже идем за ним, – сдержанно сказал он. – А если этот же передовой человек начинает тормозить работу, мы его устраняем.
– Спасибо!
Марфа Тихоновна низко поклонилась председателю, потом деду Антону и, величаво повернувшись, пошла со двора.
– А, домовой тебя задави! – рассердился дед Антон. – Ничего понимать не хочет!
Вечером, когда убрали после ужина со стола, Марфа Тихоновна села писать заявление об уходе. Крупные, кривые буквы, выведенные рукой самоучки, медленно, но твердо вставали одна к другой.
Настя с Дуней Волнухиной сидели в горнице у теплой голландки и по очереди рассказывали друг другу сказки. Мать стелила постели. Отец тут же, в горнице, сидел на диване, просматривая газеты.
Мать подошла к отцу и вполголоса сказала:
– Прохор, там мамаша какое-то заявление пишет. Случилось что-нибудь, что ли?
Прохор поднял брови:
– Не знаю!
Он отложил газету и вышел в кухню:
– Мать, ты что это? «Прошу меня уволить»! Ты что, с работы уходишь?
