– Давай включим для Уиллы другую музыку.
Это прекрасная возможность избавиться от всего этого веселого танцевального дерьма.
В ужасе Люк спрашивает меня, что не так с «Watermelon Sugar», но прежде чем я успеваю ответить, Уилла наклоняется ко мне и говорит:
– Да, Кейд. Имеешь что-то против Гарри Стайлса?
Я смотрю на их широко раскрытые глаза. Один обижается, вторая развлекается.
– Просто так… попсово.
– У меня есть идея. – Уилла вскидывает руку и уходит из кухни.
Я стараюсь не смотреть на ее задницу в джинсовых шортах.
Не получается.
Я возвращаюсь к картофелю, агрессивно снимаю с него кожуру, параллельно пытаясь следить за драгоценными пальчиками Люка. Он так сосредоточен, что высунул язык и прищурил глаза.
Он выглядит… взрослым. Я знаю, что это не совсем так, но он уже и не тот полностью зависимый малыш, которым был когда-то. Он не будит меня несколько раз за ночь. Он может сам достать себе хлопья на завтрак.
Это даже пугает.
Музыка смолкает, и я поворачиваюсь к кухонному столу, где Уилла выдвинула для себя стул, а на коленях у нее лежит красивая, богато украшенная акустическая гитара.
– Что мне сыграть?
Люк кричит ей, чтобы она сыграла «Watermelon Sugar», кладет нож и садится за ней наблюдать.
Я не могу его винить. Она практически сияет.
Я драматично вздыхаю, просто придираясь к нему. Меня не покидает ощущение тревожной расслабленности. В любом случае, лучше знать, что Уилла здесь, под одной крышей, а не в городе, или чем они с Саммер занимались на девичьих выходных.
Уверен, это была совершенно нормальная вылазка двух молодых женщин, но у меня никогда не получалось отключать свой защитный инстинкт. Тот, который постоянно беспокоится о безопасности каждого.
– Выбери что-нибудь попроще, например, «Twinkle Twinkle». Мы не знаем, хорошо ли Уилла играет.
– Ну папа!
Уилла смеется, качает головой и опускает взгляд на медиатор и струны, над которыми парят ее пальцы. Завеса теплых медных волос закрывает ее лицо, будто она немного стесняется. Ее длинные ресницы на мгновение полностью смыкаются, а колено подпрыгивает.
Затем плавный гул струн наполняет кухню. В нем сразу можно узнать замедленную акустическую версию песни, которая только что играла.
Я останавливаюсь и откладываю овощечистку, которую держу в руке. Я буду первым, кто признается, что оставляет радио настроенным на кантри-станцию. Я не ценитель. И когда я на пастбище, саундтреком служит фырканье лошадей и стук коровьих копыт по земле.
Честно говоря, тишина меня нисколько не беспокоит.
Но от нее невозможно отвести взгляд. Я предполагал, что она владеет основами игры, но это впечатляет. Или, может быть, дело просто в ней.
Есть что-то душевное, что-то, что согревает меня до костей, когда я смотрю на нее.
– Подожди! Ты пропустила ту часть, где надо петь! – Тон Люка не терпит возражений.
Уилла выглядывает, робко заправляя волосы за ухо:
– Я не пою, Люк. Мне просто нравится играть.
– Ты пела на нашей танцевальной вечеринке на днях.
Она опускает глаза и сжимает губы, ее щеки окрашиваются в красивый розовый оттенок.
– Это было просто для развлечения.
– Пой! Пой! Пой!
Из меня вырывается глубокий смех. Люк чертовски настойчив.
Глаза Уиллы расширяются, и я пожимаю плечами, скрещивая руки на груди:
– Спой, Уилла. Мы послушаем.
Ее румянец становится насыщеннее, переползая с шеи на грудь. Так бы она выглядела с раздражением от прикосновения бороды.
Моей бороды.
– Хорошо. Но у меня не очень хороший голос, так что не прикалывайтесь.
– Ты тоже!
Она тычет на Люка:
– Это должна была быть фоновая музыка под готовку, а не концерт.
– Так красиво звучит, Уилла. Вот бы мне так играть.
Мелькнувшая на ее губах застенчивая улыбка, когда она опускает голову, заставляет меня смягчиться по отношению к ней. Иногда она такая дерзкая, но есть в ней и милая сторона. Застенчивая сторона. Неуверенная сторона.
И у нее нет никаких оснований так себя чувствовать.
– Это прекрасно, Уилла, – добавляю я в надежде успокоить, но ее щеки краснеют только больше.
То, что я хочу сказать, совершенно неуместно.
Ты прекрасна.
Как прошел вечер?
Прости, что не оставил тебе достаточно кофе на утро.
Слова застревают у меня в горле. Превращаются в вату на языке. Слова и чувства, с которыми я все равно не знаю, что делать.
Она откидывает волосы, чтобы немного прикрыться, и начинает песню с самого начала. Малая часть меня думает, что я должен повернуться и продолжить чистить картофель, но большая часть не может оторвать глаз от ее гладких ног, согнутых под гитарой. Одна босая ступня опирается на нижнюю перекладину стула. Изящная лодыжка согнута так, что изгиб стопы кажется каким-то чувственным. Она очень волнуется.
Самые тривиальные мелочи заставляют меня зацикливаться на ней.
Мелодия звучит так же хорошо, как и в первый раз. Знойно и медленно. Она взяла какую-то подростковую песню и сделала ее сексуальной.
Ее тонкие пальцы плавно скользят по струнам, растягиваясь и изгибаясь с каждой нотой.
А потом раздается голос, и это выстрел прямо в живот.
Хриплый и сладкий одновременно.
Робкий и уверенный.
Тихий и сильный. Прямо как она.
