Первая строчка – что-то о клубнике и летних вечерах, и это вполне уместно, потому что ее клубнично-красные губы шевелятся, и я очарован.
Люк покачивается в такт песне, счастливый и ничего не замечающий. Но не я. Я чувствую, как мой драгоценный контроль ускользает, когда речь заходит о ней. И кто бы мог подумать, что это произойдет из-за какой-то дурацкой песни?
Она поднимает глаза, ее голос слегка срывается, когда она замечает мой пристальный взгляд.
Но глаза она не отводит.
В текстах говорится о том, что нужно вдыхать и выдыхать, – отличное напоминание для меня в данный момент.
Желудок сводит, и я беспокоюсь о том, что можно прочесть на моем лице. Тщательно отработанное невозмутимое выражение лица соскальзывает, как будто она снимает его по кусочкам. Всю мою броню, всю защиту.
Я не готов обнажаться. Ни перед ней. Ни перед кем.
Возможно, мама Люка и не была для меня подходящей женщиной, но она была моей парой. И я сделал все возможное, чтобы она была счастлива. Я пытался полюбить ее. И, по-своему, мне удалось. Это не было как в кино, но я был ей верен. Я ее обеспечивал. Я работал до изнеможения, чтобы построить нам хорошую жизнь.
А она ушла.
Оказалось, этого недостаточно. Даже сегодня я имею ненамного больше, чем тогда.
А в конце августа уедет и Уилла. Вернется к своему городскому существованию. Вернется к барам и знаменитым музыкантам. Назад к захватывающей жизни, в которой нет угрюмого, раздражительного владельца ранчо.
Может, все будет хорошо. Может, я смогу ее отпустить и жить дальше.
Люк расстроится в любом случае. Но он будет опустошен, если я дам ему повод думать, что между нами нечто большее, чем просто временная договоренность. А его сердце – не то, чем я готов рисковать.
Поэтому я отворачиваюсь, чтобы продолжить чистить картофель.
Я вслушиваюсь в каждую ноту, ловлю каждое слово и чувствую благодарность за то, что она не видит моего лица.
– Еще! Еще! – восклицает Люк, а я только качаю головой. Я не откажусь и не буду останавливать, потому что мне слишком нравится.
– Может, что-нибудь другое? – спрашивает она его.
– Что другое?
– Песню, которую знает твой отец.
– Он не знает ни одной хорошей, – сухо говорит Люк.
Мои плечи дрожат, и я тихонько смеюсь.
– Это правда, – кричу я через плечо.
– Он слишком старый!
Я поворачиваюсь и, шутливо прищурившись, смотрю на него.
– Тогда он узнает эту. – Пальцы Уиллы берут несколько аккордов, и я сразу узнаю песню.
Я бросаю на нее свой фальшивый грязный взгляд, и она ухмыляется в ответ. Кто не знает «Dust on the Bottle»? Это классика.
В ее голосе слышится веселье, а спина выпрямляется от моей улыбки. Я смеюсь, и она светится.
Она поет о бутылке в пыли и о том, как ее содержимое с годами становится все лучше. Забавно: она умышленно подшучивает надо мной.
Ночь идет своим чередом. Разговоры, шутки, вкусная еда. А после этой песни Люк начал дразнить нас с Уиллой старыми. Он называл нас «бабушка» и «дедушка».
– Бабушка, передай, пожалуйста, картофельное пюре. – Он разражается приступом хихиканья, золотые вечерние лучи сверкают на его темных блестящих волосах, щеках, румяных от солнечных летних дней.
Я чувствую себя пугающе… спокойно.
– Ты странный ребенок, ты знаешь это? – Уилла берет неровно разрезанный кусок огурца и кладет его в рот. – Совершенный чудак.
«Чудак» сейчас любимое шутливое обзывательство Люка, и он смеется так сильно, что задыхается. Уилла тоже смеется, глядя на него с такой нежностью, что в груди замирает сердце.
– Нет, Уилла! Это ты чудачка! Я видел, как ты танцуешь. Ты самая странная чудачка в мире!
Ее рука падает на грудь, и она резко откидывается назад:
– Как ты смеешь, Люк Итон. Это просто жестоко. Я прекрасно танцую.
– Покажи папе! Покажи папе, как странно ты танцуешь! – В уголках его глаз блестят слезы веселья, и он утирает их пухлыми пальчиками.
– Хорошо! Он может быть судьей. Да, Кейд? Мы с Люком собираемся потанцевать, и ты решишь, кто из нас больший чудак.
Я откидываюсь на спинку стула и скрещиваю руки на груди, задаваясь вопросом, почему она мне раньше не нравилась. Кому вообще Уилла Грант может прийтись не по душе?
Она чертовски очаровательна.
– Хорошо? – Она наклоняет голову, и шелковистые волосы рассыпаются по ее плечам.
Я улыбаюсь ей, посмеиваясь над нелепостью соревнования, но слишком увлечен, чтобы останавливать их.
– Хорошо.
– Хорошо. – Она усмехается мне и подходит к столешнице, чтобы подключиться через Bluetooth к динамику. – Давай попробуем…
Она оглядывается на меня, большим пальцем нажимая на кнопку, и первые несколько нот «Summer of ’69» просачиваются через колонки.
Я качаю головой. Но не могу сдержаться и расплываюсь в улыбке. Она будет танцевать.
Уилла начинает с ужасной лунной походки, а затем имитирует движения разбрызгивателя. Может, на гитаре она играть стеснялась, но не стесняется танцевать. Она веселая. Она забавная. И Люк в восторге. Он даже не танцует. Просто прыгает вокруг со смехом, дико размахивая тонкими руками и ногами.
