Я подгоняю кобылку вперед, управляя своей посадкой, чтобы направить ее импульс вперед, а не в воздух.
И меньше чем через минуту она бросает свои выходки и уже галопом несется по круглому загону.
Это не идеально, но уже и не езда на дикой лошади. Я слышу улюлюканье и крики парней вокруг – свист и «йииииии-хооооо», – но я не останавливаю ее, позволяя ей утомиться. Позволяю ей бежать, пока она не успокоится и не опустит голову.
Мне приходится изо всех сил держаться, чтобы не повернуться к Кейду и не показать ему язык.
Тебе двадцать пять, тебе двадцать пять, тебе двадцать пять.
Он превращает меня в идиотку. Смелую, пускающую слюни и показную идиотку. Он – вызов. Но посмотрите на меня – я люблю вызовы.
В конце концов кобылка переходит на рысь, а затем на шаг, и я тянусь вперед, чтобы провести рукой по ее потной шее.
– Неплохо, городская! – один из парней кричит, и я с ухмылкой поднимаю глаза и спрыгиваю.
– Лучше, чем это удалось любому из вас, чертовых нарядных ковбоев, – рычит Кейд из-под ковбойской шляпы.
Он выглядит взбешенным, и от его внушительности в животе все дрожит. Мне хочется, чтобы он выместил часть этого разочарования на мне.
– Я буду кататься, как Уилла, когда вырасту! – Люк взобрался на верхнюю панель забора и наклонился, его глаза светятся волнением. – Она сделала эту кобылку своей сучкой!
– Люк! – говорю я, когда Кейд рявкает:
– Лукас Итон.
Глаза маленького мальчика расширяются, когда он спрыгивает с забора. Он уходит в амбар, не оглядываясь и стуча крошечными ковбойскими сапогами по грунтовой дороге.
– Ты его этому научила. – Кейд указывает на меня, пока я подвожу кобылку к одному из парней.
– Да? – Я выгибаю бровь и направляюсь к мужчине, который мне сначала не нравился, но о котором теперь не могу перестать думать.
Фантазировать.
Со своей стороны забора я наклоняюсь ближе, понижая голос:
– Я почти уверена, что из нас двоих это у тебя грязный рот, Кейд.
Его рука проскальзывает между металлическими панелями, пальцы просовываются сквозь петлю моего ремня, удерживая меня на месте. Он стоит рядом и тяжело дышит. Свист каждого выдоха ласкает мою щеку.
– Ты и не представляешь, Ред.
Одним движением он толкает меня, а затем отходит к парням и, вскидывая руку, кричит:
– Пойдем, придурки. Время перерыва закончилось. Вас поставила на место чопорная городская девчонка. А теперь докажите мне, что я не должен уволить вас, бесполезных лентяев.
Я фыркаю. А он действительно поэтично обращается со словом.
Когда я пробираюсь через забор возле амбара, куда, как я видела, бежал Люк, один из мужчин восклицает мне вслед:
– Вид здесь еще никогда не был таким охрененным.
Мои губы кривятся, и я поворачиваюсь, чтобы подмигнуть ему, но в два легких шага Кейд сталкивает его с верхушки забора. Ковбой приземляется на колени с приступом недоверчивого смеха.
Однако Кейд не смеется:
– Смотри под ноги, если планируешь сохранить работу, ковбой.
Я просто отворачиваюсь и улыбаюсь про себя, потому что Кейд кипит. Он просто ревнует.
И, кажется, мне это нравится.
Я останавливаюсь перед огромным, недавно построенным домом, где будет проходить вечеринка по случаю дня рождения. По правде говоря, я ненавижу это дерьмо.
Появляться на детских днях рождения, будучи отцом-одиночкой в маленьком городке, все равно что оказаться запертым в клетке, полной голодных львов.
Или это пумы?
Выходя из грузовика, я отряхиваю голову. Капли воды стекают по шее: я выскочил из душа и сразу приехал сюда, чтобы Уилла не застряла в логове хищниц одна.
Я не забываю о том, насколько любопытными и назойливыми могут быть люди в этом городе. Особенно по отношению к моей семье, к которой всегда относились как к королевским особам. Они будто клещи, которые выползают из кустарника и внезапно напрыгивают.
Однажды подобное случилось с Талией, но больше такого не повторится.
Я хватаю кепку с заднего сиденья и надеваю ее козырьком назад.
Счастливые детские визги и звук плещущейся воды влекут меня к дому. Я просовываю руку сквозь деревянные ворота и дергаю спрятанную веревку.
Городские.
Они думают, будто никто не знает о существовании этой веревки.
Я выхожу на ухоженный задний двор, оглядываю бассейн и слоняющихся родителей, пока дети бегают вокруг в купальниках.
Но именно от вида плачущего Люка в промокшей одежде и сидящей перед ним на корточках Уиллы, растирающей ему руки, мое сердце бьется быстрее.
Мальчишка держится молодцом. Он не подает вида. Хотя сейчас он почти безутешен.
Я вижу, как напряжена Уилла, боль в ее глазах. И от этого она нравится мне еще больше. Ее не волнует, что вокруг нее крутятся люди. Она смотрит только на моего сына.
И когда она притягивает его к себе, обнимая, и сама при этом промокает, я таю.
Люк что-то шепчет ей на ухо и показывает на другого ребенка. Я должен познакомиться с этими детьми и родителями, но обычно я перекладываю это дерьмо на отца.
Принудительное общение со взрослыми, которые мне не нравятся, – это особая пытка, и, наверное, есть предел тому, на что я готов пойти ради своего ребенка.
