Резко распахнув дверь больничного крыла, он едва успел увернуться от пролетевшего над его головой толстого журнала по колдомедицине. В палате стоял такой разгром, словно только что здесь прошел сильнейший ураган. Все вещи, простыни, обрывки медицинских карт, бутыльки с зельями и мазями создавали в воздухе какой-то сумасшедший, немыслимый круговорот, а на кровати у стены, забившись в угол и обхватив себя руками, раскачиваясь назад-вперед сидела явно испуганная, мало что сейчас соображающая черноволосая девушка с мокрым от слез лицом. Только не это!
-Не трогайте меня, пожалуйста, оставьте меня в покое,— бесконечно повторяла она, словно мантру, одни и те же слова.
-Все, успокойся, никто к тебе не подходит!— уговаривала ее мадам Помфри, волшебной палочкой сдерживая кружащий вокруг себя, словно в сумасшедшем танце, поток уже поврежденных, в большинстве своем, вещей.— Ох, Северус, помогай! С ее магией что-то происходит. Она совершенно неуправляема!
-Это вы заставили ее очнуться?— уворачиваясь от летающих предметов, напряженно спросил он.
-Да нет же!— откликнулась мадам Помфри.— Она сама! И сразу в слезы. Похоже, у нее истерика.
-Сам вижу!— раздраженно буркнул он, в один прыжок преодолев расстояние до ее кровати. -Мисс Паркинсон! Мисс Паркинсон, вы меня слышите? Возьмите себя в руки, немедленно!
Но Пэнси, казалось, совсем его не видела и не слышала, хотя и глядела прямо на него широко открытым, совершенно пустым взглядом, не выражающим абсолютно ничего, кроме мучительной боли и страха. В его сердце снова пробрался дикий, холодный, неконтролируемый ужас от осознания собственной беспомощности перед двумя крупными мокрыми ручейками, быстро текущими из ее насквозь пропитанных паникой болотно-зеленых глаз. Сейчас он готов был сделать что угодно, только бы все это прекратилось. И, собрав в кулак остатки собственной силы воли, он, как и тогда, в лесу, крепко ее обнял, не обращая внимания на слабое сопротивление дрожащего тела, и снова бормоча ее имя успокаивающим, бархатным полушепотом. И, как и тогда, девочка постепенно затихла и уснула, лишь изредка вздрагивая во сне и тихо всхлипывая.
Вещи вокруг больше не летали, а лишь смирно лежали на тех местах, куда волею случая упали после прекращения влияния на них неукротимой, стихийной магической силы. Охая и облегченно вздыхая, мадам Помфри принялась наводить вокруг некое подобие порядка, а Северус, не в силах заставить себя отвести тревожный взгляд от беспокойно спящей девочки, так и опустился на соседнюю с ней постель. Не выдержав такой длительной эмоциональной нагрузки, измученный мозг отключился сразу и без предупреждения.
И снова то самое, такое знакомое ничто. Он знал, что последует дальше. И помнил, что сопротивляться бесполезно. О Мерлин, нет! Зачем снова? Я не хочу, не буду, мне это не нужно! “Нужно.”— прозвучал в пустоте чей-то уверенный и настойчивый голос. “И ты прекрасно знаешь, что тебе необходимо это знать, хоть и боишься признаться в этом даже себе самому. Тебе нужно это, Северус. Иначе тебя не было бы здесь.” Вспомнив, чем грозит неповиновение потоку чужих мыслей и воспоминаний, и осознав всю тщетность любых попыток борьбы с ним, Северус вновь обреченно расслабился, свободно и решительно пропустив его через себя.
Muse/Exogenesis: Symphony Pt 1: Overture
========== Глава 26 ==========
Пэнси и не предполагала никогда, что боль бывает такой сильной. Она мучила, выворачивала наизнанку и просто сводила с ума, раздирая самую душу огромными стальными когтями какого-то невообразимо сильного и кровожадного зверя. Она не видела, как на руке возникла эта жуткая угольно-черная картинка, потому что сознание покинуло ее раньше, но даже в состоянии отсутствия всех ощущений девочка знала, что она навеки останется в ней уродливым кривым ожогом, безжалостно и равнодушно выжженным на ее душе каленым железом.
Все ее существо металось, словно в агонии, пытаясь подчинить себе это тело и этот разум, но боль ослепляла настолько, что это совершенно не представлялось возможным, и все ее силы уходили лишь на то, чтобы удержаться в нем и не позволить ему отказаться от нее, обрекая на смерть обоих. Она не понимала, что происходит и почему она ощущает себя не на месте, и лишь чувствовала острую необходимость цепляться за это тело и его жизнь всеми доступными ей способами. А может, она уже умерла, и это и есть ад? Скорее всего. Иначе где бы еще она смогла познать такую запредельную, нескончаемую боль? Понятия боли и вечности смешались в одно целое, и она сама не знала, что еще удерживало ее от окончательного и бесповоротного погружения в эту пучину. Но если это не дает ей умереть, значит, это сильнее боли, смерти и даже вечности.
Но в какой-то момент все прекратилось. Раздирающая боль внезапно сменилась самым теплым, легким и поглощающим все ее существо блаженством. Она чувствовала себя так уютно, словно после очень трудных, выматывающих и длительных странствий наконец оказалась дома.
