-Ну так давай добавим романтики. Я сейчас вернусь, детка,— подходит, прижимая к стене пытается поцеловать в губы, но не успевает.
-Амикус, Повелитель звал тебя. Иди, я с ней посижу,— раздается сзади стальной голос Люциуса Малфоя.
Состроив недовольную гримасу и кинув на Пэнси многообещающий взгляд, Кэрроу поднимается наверх. Люциус присаживается в кресло.
-Все нормально?
-Да,— дрожа, отвечает девочка.
-Умница,— одобрительно кивает мужчина, пронзая ее ледяным взглядом и слегка улыбаясь.— Надеюсь, ты понимаешь, что об этом никто не должен знать? Особенно Сама-Знаешь-Кто. Ни к чему подавать ему такие радикальные идеи воздействия на твоего отца. Поэтому, что бы ни случилось, молчи и веди себя тихо и осмотрительно.
Больше в тот вечер они не перекинулись ни словом. А через два дня на дежурство снова заступил Амикус Кэрроу. Привычно шагнул за решетку и взмахнул палочкой, запирая дверь. Ловушка захлопнулась. Он абсолютно трезв, но глаза бегают по ее телу, сверкая лихорадочным огнем.
-Привет, детка. Не скучно? Могу скрасить одиночество,— плотоядная улыбка.
-Нет, спасибо, все хорошо,— ее голос напряжен, в нем слышится осторожность.
Он подходит ближе и присаживается рядом, совсем как в тот раз. Она чувствует, что отходить или отталкивать его сейчас может быть просто опасно. Вести себя спокойно и естественно, говорить с ним вежливо и доброжелательно, чтобы ни в коем случае не спровоцировать агрессию. Так есть хоть какие-то шансы выбраться без потерь из этой стальной безжалостной мышеловки.
-Поцелуй меня,— прижимает ее к себе, изучая ее тело требовательными, властными движениями сильных рук.
-У меня есть парень,— осторожно пытается освободиться.
-Ну зачем он тебе, детка?— тихий смех.— Он сейчас далеко, а я рядом. Ну ты же взрослая девочка, и сама понимаешь, что любви не бывает слишком много…
Двигается ближе, к ее горлу подступает тошнота от отвращения и неконтролируемого страха. Она не двигается и, кажется, даже не дышит. Но ее голос все также спокоен и тверд.
-У меня есть парень,— повторяет она уверенно и настойчиво.
-Так мы ему не скажем ничего,— он валит ее на кровать и подминает под себя.
Очень тяжело, невозможно увернуться, выбраться и даже дышать получается через раз. Властно, крепко сжимая ее тело, доставая, кажется, каждый его сантиметр кривыми толстыми пальцами и оставляя повсюду болезненные лиловые синяки, он принялся неистово облизывать ее лицо, шею и плечи, иногда почти кусая ее до тех пор, пока на измученной коже, словно нелепые печати, не оставались его отметины, что были несомненно еще более отвратительными, чем навсегда выжженная в ее душе Черная Метка.
Все ее существо противилось этому мерзкому ощущению чужих рук, губ и запахов на своем теле, отзываясь на происходящее сильной тошнотой и безотчетным, каким-то первобытным ужасом, пронзающим душу, сердце и разум сотнями, тысячами, миллионами ледяных игл. Невероятно хотелось отключиться. Просто взять и потерять сознание. Но мозг, как назло, очень ясно и живо воспринимал то, что с ней происходило, предательски-старательно намертво отпечатывая в памяти каждый миг этого мучительного, страшного унижения.
Нет, это просто сон. Жуткий ночной кошмар. Ведь это не может происходить с ней на самом деле! Хотелось проснуться, но не выходило, и она могла лишь отчаянно кусать мерзкого Пожирателя до крови, и царапать его кожу, ломая ногти, везде, куда могла дотянуться, что, кажется, только больше его распаляло, и он еще крепче прижимался к ней, шаря руками под одеждой и не замечая, как рвется тонкая голубая ткань.
-Амикус, ты с ума сошел? Отойди от девчонки!— раздался в подземелье грубый голос Алекто Кэрроу.
-Тебе чего?— пыхтя, отозвался ее брат.— Уйди, не мешай. Не видишь, люди заняты?
-Отойди от девчонки, я сказала!— властно повторила Алекто. -Немедленно приведи себя в порядок и поднимайся к Повелителю, он ждет тебя с докладом.
-Вот тролль!— выругался мужчина.— Никакой личной жизни!
И он поспешно вышел из подвала. Алекто молча оглядела девочку и, равнодушно усмехнувшись, уселась в кресло, закинув ногу на ногу.
Пэнси медленно встала с кровати. Глаза ее были широко открыты, но не видели ничего. Было только холодное, тупое оцепенение и ощущение, что она вся с ног до головы покрыта чем-то невообразимо грязным, липким и зловонным.
Почему? За что? Но сырая подвальная тишина, глумливо ухмыляясь, оставляла эти вопросы без ответов. Хотелось никогда больше не покидать серых каменных стен этого подвала и одновременно сбежать как можно дальше отсюда, спрятаться, чтобы никто не нашел и чтобы самой никогда больше никого не видеть. Позволить себе сорваться на слезы и завыть громко, пронзительно, навзрыд, чтобы вместе со слезами выдворить из души всю эту сумасшедшую, дикую мерзость. А еще очень хотелось отмыться. Сидеть в ванной и очень, очень долго соскребать с себя чужие запахи и прикосновения вместе с кожей, расцарапывая себя до крови везде, где ее касались кривые грубые пальцы. Нет, это невозможно. Вся эта зараза намертво въелась в ее тело. Больше не отмыться.
