Бессонница полностью

Им кажется, что мне все равно, но это не так. Я просто закрыла ставни. Я и тогда так же поступила. Сейчас мне вдруг вспомнилось. Когда мы выбежали из дома, в грозу и дождь, Фиби принялась звать на помощь и стала стучать в дверь к той женщине. Потом приехали несколько машин «Скорой» и полиция, и было так много света и шума, что у меня перехватило дыхание и я словно оцепенела. Маму вынесли из дома на носилках, и с тех пор я больше ее не видела.

Внутри меня бушует огненный смерч, совсем как в ту ночь, когда, войдя в нашу спальню, я обнаружила, что моя мать душит мою сестру. Почему мама решила, что Фиби должна умереть первой? Потому, что она старше? По ее словам, выходило, что Фиби не та из нас, кому суждено сойти с ума. Фиби была ее маленькой помощницей. Если бы не Фиби, социальные службы давно уже оказались бы в курсе того, что творилось в нашей жизни. Еще до того, как мама перестала спать, она забывала постирать нашу грязную форму, помыть посуду, а случалось – и сидела, глядя в никуда.

Почти как я сейчас.

Как я добралась до паба? От чего я убегала? Как Фиби оказалась на дороге?

Я боюсь саму себя.

Интересно, мама чувствовала то же самое? У нее были такие мысли? На что я способна? Я могу знать наверняка? Я – то, чего я боюсь?

Завтра – сорок.

Уже завтра.

У нее переломаны кости, пробито легкое, кровоизлияние в мозг. Мозг Фиби пострадал, совсем как мамин, когда та размозжила себе голову о зеркало в Хартвелле. Завтра мне исполнится сорок, совсем как маме тогда. Мои губы беззвучно шевелятся, повторяя мамины числа. Это шок? Или безумие?

На этот раз Фиби могла умереть.

Выглядело это так, будто ее толкнули.

Но не я. Это была не я.

Эмма. Эмма. Эмма. Я всматриваюсь в собственное имя, с усилием нацарапанное на разлинованном черными строчками листке. Может, моя мать вовсе не писала этого. Может, это все Сандра. Я же ничего не знаю о ней, за исключением того, что она рисует жизнерадостные пейзажи. Зачем бы ей делать это? Откуда ей знать мое имя? Я смотрю на каракули. Смотрю на них по-настоящему. Это почерк матери. Я помню его. Эти буквы с острыми, неровными краями.

Когда на пол передо мной ложится тень, я поспешно комкаю листок в руке.

– Почему ты не позвонила? – Надо мной нависает Роберт. Я вздергиваю себя на гудящие от усталости ноги, чтобы не казаться такой маленькой. – Она в порядке? – Тут он замечает, что я вся перепачкана в крови и грязи. – Ты в порядке?

– Нет, она не в порядке. Ее ввели в медикаментозную кому и теперь пытаются спасти. – У меня сухие глаза. Все мои эмоции спрятаны внутри, как ядерная боеголовка. – Как ты узнал? – Я не звонила ему. Я вообще никому не звонила. Это семейное дело, а в данный момент я не чувствую, что Роберт – член моей семьи. – Кто тебе позвонил?

– Полиция.

Он не делает попытки обнять меня. Вместо этого мы стоим друг напротив друга, испытывая неловкость, словно случайные любовники, которые провели вместе одну ночь, а теперь не знают, как вести себя друг с другом. Наплевать. Не желаю, чтобы он прикасался ко мне. Или жалел. Он попросил меня уехать из собственного дома. Не слишком-то соответствует клятве про «болезнь и здравие».

Полиция. Ну конечно. Вероятно, наши имена были внесены в какую-то базу и теперь, словно по волшебству, в дверях приемного покоя возникают, как пара джиннов, Хилдред и Кейн.

– Что ты там делала, Эм? – спрашивает меня Роберт.

– Я собиралась поговорить с ней. Есть вещи, которые мне нужно было с ней обсудить.

– И ты оказалась там как раз в тот момент, когда ее толкнули?

Я поднимаю на него горящий взгляд. Нет, Роберт Эверелл, ты не посмеешь. Я могу сомневаться в собственном рассудке, но тебе я этого не позволю.

– Прекрасный пример обвинения, выраженного в пассивно-агрессивной форме. Если есть что сказать – не тяни.

– Я всего лишь пытаюсь понять. – Роберт избегает моего взгляда. – Завтра твой день рождения. Я знаю, ты чувствуешь…

– Ты ни черта не знаешь о моих чувствах, – обрываю я его. – Что касается моего дня рождения, мне отлично известно о его приближении. Я держала за руку свою сестру, пока меня заливала кровь с ее переломанного тела. Она, вполне вероятно, умирает, так что благодарю за такое деятельное участие. – Мои слова сочатся сарказмом. – Если ты соблаговолишь отойти с дороги, я смогу поговорить с теми, кто относится ко мне неизмеримо менее враждебно, чем ты, – с полицией. Благодарю за то, что снова подумал обо мне самое худшее – такое завидное постоянство. Именно такой поддержки любая женщина и ждет от своего супруга.

– Эмма, – Роберт говорит со мной таким тоном, как если бы я была сложным ребенком, – я не имел в виду…