– Послушай, Эмма, – сконфуженно произносит Кэролайн, и сокрушительная мелодия внезапно обрывается, оставляя в моей голове благословенный звон тишины. – Твоя сестра в больнице. У тебя шок. И ты устала. Почему бы тебе не вернуться в отель, чтобы поспать?
Я долго стою, уставившись на Кэролайн, а потом внезапно разражаюсь хохотом.
– Над чем ты смеешься? – Кэролайн сочувственно смотрит на меня. Я знаю, что нужно взять себя в руки, потому что ничего смешного здесь нет, и это не тот случай, как если бы мы вдвоем над чем-то хихикали. Смеюсь, раскачиваясь взад-вперед, я одна, зависнув в отвратительной, понятной мне одной шутке.
– Послушать тебя – так это легко, – прыскаю я, прежде чем снова зайтись хохотом. Слезящимися от смеха глазами словно сквозь пелену я замечаю, как Кэролайн за мной наблюдает. В конце концов, взяв себя в руки, я умолкаю, судорожно хватая ртом воздух. – Извини, – выговариваю я. – Я… Боже, хотела бы я уснуть. Возможно, у меня это получится, когда завтрашний день будет позади. Грандиозное Четыре-Ноль.
Я делаю шутливую гримасу, но Кэролайн не смеется, продолжая разглядывать меня с тревожным и задумчивым лицом. Не могу ее винить, в самом деле.
Я оглядываю свою одежду.
– Я не могу явиться в отель в таком виде. Очень неудобно тебя об этом просить, но нельзя ли мне у тебя принять душ, а одежду закинуть на быструю стирку и сушку?
– Я уже собиралась уходить, – сконфуженно отвечает Кэролайн. – У меня сегодня еще два вызова на дом.
У Кэролайн какое-то зажатое выражение лица, словно она пытается выглядеть естественно, но у нее ничего не выходит.
– Пожалуйста, – прошу я. Я уже откровенно умоляю ее, и она это знает. – Я ничего не трону, и… не то, чтобы ты не знала, где я живу. – Я пытаюсь обернуть все в шутку, но та выходит с привкусом отчаяния. – Когда все это закончится, обещаю тебе все компенсировать.
– Хорошо, – внезапно соглашается Кэролайн, хотя, откровенно говоря, на лице ее читается скорее озабоченность, нежели желание помочь. – Я скоро вернусь. Стиральный порошок под раковиной.
– Огромное тебе спасибо! – Мне хочется обнять ее, но только не в такой одежде.
– Все в порядке.
Кэролайн улыбается, но я, не успев расслабиться, случайно замечаю выражение лица, с каким она уже у самой двери оглядывается на меня.
Как только за ней закрывается дверь, я поднимаюсь наверх. Больше всего мне хочется плакать. Это выражение мне знакомо.
Неловкость. Страх. Словно я каким-то образом могу представлять опасность.
«Может, она и права», – думаю я, глядя на то, как розовая от смытой крови вода исчезает в сливе, пока горячие струи разбиваются о мое измученное тело. Теперь логика Миранды кажется мне очень далекой от истины. В конце концов, общий знаменатель – это я. Господи, как я устала. Я просто хочу спать.
Высушив волосы, я отношу томик Иэна Рэнкина обратно в превращенную в склад комнату. Повинуясь праздному любопытству, я вытаскиваю из одной коробки торчащее оттуда фото в рамке. Женщина в кресле-каталке улыбается на фоне древнего собора. Молодая Кэролайн – около двадцати лет – стоит позади кресла. Женщина в кресле, должно быть, ее мать – сходство между ними просто сверхъестественное. Кэролайн смотрит не в камеру, а вниз, на свою мать, охраняя ее. На ее лице написана неловкость, словно, попросив прохожего сделать фото, они не смогли расслабиться и быть самими собой.
Я просматриваю еще несколько фото – в основном Кэролайн. Несколько – с котом, который, должно быть, когда-то был домашним любимцем. На дне коробки – старое семейное фото, судя по одежде, сделанное в девяностые. Кэролайн, лет шести на вид, в опрятной школьной форме (частной школы, судя по всему), которая ей немного велика и выглядит слегка старомодно. Первый день в школе. Мама Кэролайн, стройная и симпатичная, стоит с одной стороны, а папа – с другой, и оба сияют от гордости. Кэролайн никогда не говорила об отце, и я решила, что ее мать стала немощной уже в пожилом возрасте, не предполагая, что что-то могло случиться с ней раньше. Наверное, у всех есть семейные тайны. Шрамы, которые мы не хотим трогать.
Я складываю фотографии обратно и спускаюсь вниз. У меня достаточно проблем в собственной семье, чтобы еще размышлять над чужими.
