– Так бывает. Мне кажется, с тех пор, как мой брат сорок лет назад уехал в Австралию, мы виделись всего трижды. Но мы-то с ним никогда и не были близки, в отличие от вас двоих. – Лицо Нины омрачается. – Той ночью вас было не расцепить. Так крепко вы держались друг за дружку. Помню, полицейский пытался вас разделить, а Фиби кричала, чтобы он оставил вас в покое. Я тогда завернула вас обеих в одно одеяло, как сиамских близнецов, а потом вызвала «Скорую» вашей маме.
Я удивленно моргаю.
– Вы были там?
– Бог ты мой, да ты и впрямь не много помнишь. – Она подпирает коленом подбородок, вся текучая и грациозная, словно кошка, и прикуривает свой косячок. – Ну да, вы же пришли ко мне домой. Бежали под дождем. До нитки вымокшие и перепуганные.
– «Добрая леди», – произношу я, когда кусочки мозаики встают на свои места. Я поднимаю на Нину взгляд. – Так мы с Фиби вас звали.
– В самом деле? Это очень мило. Я тогда жила в небольшой квартирке на первом этаже дома в другом конце улицы. Ваша мать была очень добра ко мне. Мы заботились друг о друге. Должно быть, по этой причине я впоследствии так долго не могла успокоиться и все думала – могла ли я что-то предпринять, чтобы ее остановить? Сдается мне, что все-таки нет. Это было как гром среди ясного неба. Очень жаль, что мне не позволили вас оставить. Когда мне не разрешили взять над вами опеку, я была просто вне себя. Особенно после трагедии, которая произошла с той семьей. Вы с Фиби оказались разделены, хотя могли все это время быть со мной. Я бы любила вас как родных.
У меня кружится голова. Такого поворота я не ожидала.
– Вы хотели стать нашим опекуном?
– Ну разумеется! Я любила вашу мать. Любила вас. Я даже готова была переехать – чтобы вы были подальше от своего бывшего дома. – Нина едва заметно качает головой. – Но социальным службам не было до этого дела. Я для них была двадцатидевятилетней жертвой домашнего насилия, в анамнезе у которой были зарегистрированные обращения в полицию, – пока не сбежала от мужа. Тогда у меня случился выкидыш, и собственных детей больше у меня быть не могло.
Нина говорит об этом словно бы между прочим, однако за клубами дыма в ее серых глазах мелькают видения из несбывшейся жизни.
– Несмотря на то, что я в той ситуации была жертвой, меня сочли недостаточно психически стабильной для того, чтобы расставить галочки в анкетах. Мое жилье оказалось недостаточно велико. Я зарабатывала недостаточно денег. Была слишком сильно связана с вашей мамой. В общем, они просто решили, что я недостаточно хороша, и все… Тем не менее я смогла вас разыскать, – добавляет Нина, глядя поверх чашки. – Когда ты училась в университете. Ты была беременна. Ты выглядела такой счастливой, и жили вы с Фиби вместе. Я тогда решила, что неправильно будет возвращать прошлое в вашу жизнь. Поэтому я так и не объявилась. Возможно, это была ошибка. Сложно предвидеть последствия своих поступков, правда? Потому, наверное, так легко рассуждать постфактум.
Ее слова для меня – настоящее откровение, и в душе тут же вспыхивает крошечный огонек надежды. Если Нина поможет мне разобраться в прошлом, быть может я смогу освободиться от страха, что мне суждено его повторить?
– Так вы не подозревали о том, что собиралась сделать наша мать? – Мой разум юриста отказывается в это верить. – Как такое возможно? Вы ведь наверняка видели, что она не в себе? Что она не спит?
Я стараюсь контролировать свою речь, чтобы мои слова не звучали как упрек, но это непросто. Я действительно не могу в это поверить.
– Знаю. С твоей точки зрения это все должно казаться безумием, но я ведь знала вашу маму еще до твоего рождения. Как ни крути, она была моим лучшим другом. Пока рядом был ваш отец, мы с ней не так часто виделись – думаю, ей не дозволялось часто выходить. Слишком она была красива, чтобы жить с таким злобным человеком. Он был старше ее, и красота Патрисии вызывала у него злобу, как вызывала ее впоследствии и появившаяся на свет Фиби. Несмотря на то, что Патрисия больше не хотела детей, он настоял на том, чтобы она родила второго. А едва на свет появилась ты, он исчез. Связал твою мать по рукам и ногам всей этой ответственностью и оставил ее. Кажется, он подался куда-то на юг, в Корнуолл, и стал жить с какой-то женщиной, с которой связался во время одной из командировок. Он погиб несколько лет спустя – несчастный случай на воде. Тогда твоя мать, начав бороться, смогла поправить свои дела – страховка за жизнь твоего отца покрыла стоимость дома.
Я не задаю больше никаких вопросов об отце, хоть и странно воспринимать его как живого человека, а не имя существительное. Отец. Для меня – ни формы, ни содержания. Но все равно больно слышать, как Нина без обиняков говорит, что мать меня не хотела.
– Я не удивлена тому, что была нежеланным ребенком. Фиби говорит, что как раз тогда она и изменилась – после моего рождения. Должно быть, она меня ненавидела.
