Он чувствовал, как убийственная аура, окружающая это место, давит на него, пытаясь смять, как пластиковый пакет из химчистки, и он поймал себя на воспоминании о том, что Макговерн как-то сказал про эмфизему Мэй Лочер — она, мол, из тех болезней, которые никогда не отпускают. Как бы сильно он ни всасывал черный воздух и как бы глубоко ни пропихивал в себя, его все равно не хватало. Стучало сердце, стучало в голове, причем так, словно он страдал от самого тяжелого похмелья в жизни.
Он раскрыл рот, желая повторить, что может увести ее отсюда, когда она заговорила тихим прерывистым голосом:
— Наверное, я сумею справиться… только надеюсь… что это будет недолго. Ральф, как получается, что мы можем видеть что-то настолько поганое, даже когда не можем видеть цвета? Почему они не видят? — Она указала на телевизионщиков, толпящихся вокруг Общественного центра. — Неужели мы, Краткосрочные, такие бесчувственные? Мне отвратительна эта мысль.
Он покачал головой, давая понять, что не знает, но подумал, что, быть может, репортеры новостей, видеотехники и охранники, толпящиеся вокруг дверей и под раскрашенным плакатом, свисающим с козырька, все-таки чувствуют что-то. Он видел множество рук, держащих пластиковые стаканчики с кофе, но не видел, чтобы кто-нибудь действительно пил из них. На капоте фургона стояла коробка с пончиками, но единственный вытащенный из нее пончик кто-то положил на салфетку, откусив лишь маленький кусочек. Ральф пробежал взглядом по двум дюжинам лиц, не заметив ни единой улыбки. Сотрудники служб новостей занимались своей работой — устанавливали под нужным углом камеры, отмечали места, где будут находиться ведущие программ, протягивали кабель и прикрепляли его клейкой лентой к бетону, — но делали это без того возбуждения, которое, по мнению Ральфа, должно было бы сопутствовать такой большой сенсации.
Конни Чанг вышла из-под навеса с красивым бородатым оператором (МАЙКЛ РОЗЕНБЕРГ — гласила табличка на его пиджаке «Си-би-эс») и обвела рамку в воздухе своими маленькими ладошками, показывая таким образом, чтобы ей сняли свисающий с козырька плакат. Розенберг кивнул. Лицо Чанг было бледным и печальным, и Ральф увидел, как в какой-то момент своего разговора с бородатым оператором она запнулась и неуверенно поднесла руку к виску, словно потеряла нить своих мыслей или, быть может, почувствовала слабость.
В выражениях всех лиц, которые он видел, казалось, была какая-то подчеркнутая схожесть — общий аккорд, — и он думал, что знает причину: все они страдали от того, что называлось меланхолией в те дни, когда он был еще мальчишкой, и меланхолия была всего лишь эвфемизмом тоски.
Ральф поймал себя на воспоминании о том, как он порой испытывал эмоциональный эквивалент холодной струи во время купания или воздушной ямы в полете. Вот ты проживаешь день, иногда чувствуя себя прекрасно, иногда — всего лишь сносно, но вполне нормально, а потом… Без всяких видимых причин ты как будто с треском падаешь, объятый пламенем. И тебя переполняет ощущение «да какой, к черту, в этом толк» — совершенно не связанное ни с каким реальным событием в твоей жизни в этот момент, но все равно невероятно сильное, — и тебе хочется просто забраться в постель и укрыться с головой одеялом.
Сейчас ЭТО пыталось высосать из них все соки. Может быть, они не были вампирами, чего оба раньше боялись, но эта штука была. «Мешок смерти» жил своей замедленной, полусонной жизнью, и он высосет из них соки, если сумеет. Если они позволят ему.
Лоис прислонилась к нему, и Ральф приложил все усилия, чтобы они оба не растянулись на мостовой. Потом она подняла голову (медленно, словно ее волосы были погружены в раствор цемента), свернула ладонь трубочкой возле рта и резко вдохнула. В то же мгновение она вся слегка осветилась. При других обстоятельствах Ральф мог бы списать это мерцание на секундную вспышку у себя в глазах, но только не сейчас. Она скользнула наверх. Чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы подкрепиться.
