Машина еще раз повернула налево и внезапно остановилась во дворе министерства внутренних дел.
Стаматов понял: сопротивляться бессмысленно. Выйдя из машины, он взглянул на небо, усыпанное крупными яркими звездами. Низко плыли редкие серые облака. Стаматов опустил голову и грустно проговорил:
— Значит, вот в чем дело!
— А ты что, решил, что уже захватил министерство? Ведь тебе очень хотелось войти в него победителем! — ответил Калин.
Вокруг стояла тишина, лишь где-то вдали прогромыхал первый трамвай. Столица уже пробуждалась.
— Воды! Скорее дайте воды!
До Антона эти крики доносились издалека, словно из-под земли. В его ушах стоял шум падающей воды. Он видел перед собой водяное колесо Кременской мельницы, засыпанное снегом. Льды сдавливали реку, и она, изгибаясь, гулко стонала под их тяжестью. А где Мануш? Почему он не отозвался на пароль? Здесь ли он ждал его? Нет! Не здесь! Антон открыл глаза, по ресницам стекали капли воды. Веки отяжелели. Нет, ему не до сна сейчас. Отряд сейчас... Нет, ни в коем случае! Здесь нельзя даже вспоминать и думать о нем. Эти — здесь!..
— Мама!..
Ему хотелось крикнуть, но он едва смог прошептать это слово. И сразу почудилось, будто, ища спасения, он уткнулся в подол матери и почувствовал на голове ее мягкую подрагивающую ладонь, которую принял вначале за струйку воды...
— Ого-го! Притворился, партизанчик! — закричал самый молодой полицейский и, подскочив, опять замахнулся на Антона.
Бич, сделанный из автомобильной покрышки, со свистом разрезал воздух и обжег ступни Антона.
«Подметки у командира тоже из такой же резины, и они очень скользят. Он набил гвозди с большими шляпками, но это все равно не помогло», — подумал партизан. Юноша не отрывал глаз от молоденького полицейского, а тот все пыхтел возле него и продолжал замахиваться. Антон дышал с трудом. Глотки воздуха застревали в груди, давили и причиняли острую боль. «Только бы выдержать... выдержать, выдержать...» — думал он, охваченный жаром, погружаясь в забытье.
До него доносились обрывки слов, в памяти переплетались разные образы, впечатления и воспоминания. Вот он стоит в классе на экзамене по французскому языку, и вдруг госпожа Рачева прерывает его:
— Там, под аркой победы, которую назвали Триумфальной, сейчас маршируют саксонский, бранденбургский и какие-то еще полки СС...
Молоденький полицейский по-приятельски подмигнул Антону, а остальные бешено засуетились вокруг него. И вот он уже лежит привязанный руками и ногами к шесту.
— Притворялся, да? — услышал он над собой.
Неожиданно звякнули ведром — в лицо Антону плеснули водой. Он совсем ясно увидел одетого в гражданское молоденького полицейского, который занес над ним бич, и другого, постарше, схватившего за руку разъяренного коллегу. Антон был еще в сознании и силился разобраться в происходящем. Казалось, вокруг него царил хаос: бич, полицейские агенты, висевшая на потолке лампа, которая начинала раскачиваться, когда кто-нибудь двигался по прогнившему полу. И все же юноша сегодня чувствовал некоторое облегчение: это уже не были те первые минуты вчерашнего вечернего допроса.
Полицейский постарше сказал, что прибыл сюда прямо из Софии, что в молодости был ремсистом, но своевременно понял, в чем смысл жизни. «Смысл жизни? А знает ли он, что это такое?.. Тяжело раненный в живот, Богдан, умирая в полном сознании, шептал: «Не так страшно умирать, когда знаешь за что». Его глаза постепенно угасали, и в них отражалась не только боль от ран, но и гордость человека, постигшего истину...»
— Остерегайся, сынок, янычаров. Это самые злые люди, — сказала ему мать, когда узнала, что и младший сын пошел по стопам отца...
— Постой! Не видишь, что ли?.. Он уже дошел!
— Я закончу с ним...
Антон совсем близко увидел глаза полицейского агента. «Кончилось... Не увижу больше солнца...» И в то же время в нем росла уверенность, что все это он выдержит. Не это ли пугало полицейского агента? Не потому ли в его бешеных глазах мелькал страх? Почему боятся полицейские? Откуда в них такая остервенелость?
Ему виделись пожарища, обгоревшие, с сорванными крышами дома, за которыми скрипели виселицы. Вот он встал на колени у источника, чтобы утолить нестерпимую жажду. И вдруг вместо воды увидел кровь, а все вокруг заполнили душераздирающие крики замученных людей. И он поднялся, полный решимости бороться...
— Эй, парень, будешь говорить?!
Антон приоткрыл и снова закрыл глаза. «Пусть наконец поймут, что мне нечего сказать им. А если и решусь говорить, то не здесь. У меня есть где и с кем говорить...» Ему стало ясно, что они не могут причинить ему большей боли, даже и полицейские пытки имеют предел. «Вот этот полицейский, помоложе, ударил, а мне — ничего. Только отдалось тупой болью, и тело охватил какой-то непонятный озноб». Другой, постарше, вдруг с яростью схватил за руку своего напарника и не дал ему нанести новый удар.