Ремсист! Кто-то из учеников спросил, как давали рыцарский обет. Ах да, это Анжел. А господин Карев, питавший слабость к истории средних веков, объяснил: «Ученик, посвященный в рыцари, уже не располагал своей жизнью, она принадлежала даме сердца». Кому принадлежит жизнь Антона? Он ремсист, ремсист...
Партизаны вереницей медленно проходили мимо Антона. Его глаза застилали слезы. Силуэты товарищей в лучах красноватого заката казались огромными и внушительными. От обиды Антон закусил губы. «Не пришла еще пора? Для этого ли я прибыл сюда?» Последним уходил Бишето. Он остановился возле ели и с улыбкой сказал:
— Не сердись, батенька! На такое дело идут только опытные ребята!..
С боевого задания Бишето вернулся с раздробленной ключицей, но, несмотря на это, находил в себе силы улыбаться. Какой человек! Бледный, ослабевший, изменившийся до неузнаваемости, он с трудом присел около землянки. И вдруг, вскинув брови, сверкнул белозубой улыбкой:
— Потерпи, браток! Видишь, там внизу еще стреляют... По всей вероятности, их не скоро вразумят... Антон, дай мне немного водички...
«Мал еще? И там внизу еще стреляют? Ведь другие не старше меня! Ерма прибыл сюда только на шесть месяцев раньше меня, а участвует во всех операциях...»
Пошел снег. Антон видел, как по утоптанным полянам бежали, залегали и стреляли люди... Бишето подарил ему девять патронов. Из трех выстрелов он должен был обязательно хоть раз поразить мишень. Попадание засчитывалось, если пуля задевала и край мишени: ведь при стрельбе по живой цели такое попадание могло прийтись как раз в руку полицейского, державшего автомат.
Ему вспоминалось крупное круглое лицо Пецы, его улыбка и громкий возглас:
— Ого-го-о! Браво! Хорошо палишь, научишься!
Пеца всегда страдал от голода. Этому стокилограммовому гиганту нелегко было прожить на том скудном пайке, который им выдавался. Пеца всегда радовался Антону как родному сыну и никому не позволял обижать его.
Вспоминались подтрунивания балагура Ивайлы, без которого не обходилось ни одно веселье в землянке.
— Антон, не горюй, милый, о дырявой фанере! Погрей руки над костром, а утром, когда растает прошлогодний снег, я доставлю тебе живую мишень — двух полицейских. Только приготовь веревку, а то нечем будет подвязывать им кальсоны...
Но иногда он страдал от обиды. Ему казалось, что бай Манол незаметно накладывает в его котелок больше, чем другим, особенно когда готовилась баранина с картошкой. Как-то в ноябре на рассвете два ятака[12] принесли и сбросили перед костром две разделанные бараньи туши. Стали чистить картошку и ждать, ждать... И как бы там ни было, а в котелке Антона вновь оказалось больше двух порций. Наверняка повар сделал это за счет своей порции. Антон не выложил эту добавку обратно в котел, так как боялся, что над ним станут подсмеиваться и говорить, что он, мол, получает дополнительный паек, поскольку ему еще надо расти. А вообще он постоянно чувствовал, что к нему все относились как-то особенно участливо, хотя открыто никто этого не выражал. И это причиняло ему боль. Ведь в той операции погибли его братья Пырван и Димитр, и он отправился в отряд, чтобы заменить их!..
Люба посмотрела на Антона, подмигнула ему, и он заулыбался...
— А-а-а!.. Улыбаешься, мать твою!.. — взревел молодой полицейский.
В этот момент в комнату вошел полицейский постарше и, выбив из рук молодого палку, припер его к каменной стене и прошипел:
— Иди спать! Иначе...
Молодой полицейский будто протрезвел. Он сплюнул на прогнивший пол, обнажив ровные мелкие зубы, а затем тяжело двинулся к выходу. Шаги полицейского отдавались гулким эхом в такт раскачивающейся лампе и отбрасываемым ею подвижным теням.
В комнате вдруг стало невероятно тихо. Потом кто-то перерезал веревку, и Антон плюхнулся на пол. Какое блаженство! Потолок с облупленной штукатуркой поплыл перед глазами, по рукам и ногам разливалось тепло.
Антон облизывал пересохшие губы и смотрел на склонившегося над ним человека. Это был крепкий сорокалетний мужчина с поседевшими висками. Держался он спокойно, только кадык его судорожно двигался вниз и вверх. Антону показалось, будто его опустили в ванну с теплой водой. Он закрыл глаза. Ему захотелось вновь посмотреть на этого человека, но уже не было сил.
Когда же он приоткрыл глаза, то ему показалось, будто кто-то обнял его и раскачивает, как в колыбели. Чьи это руки? Ничего не понятно. Он только чувствовал, что у него горят ноги, и это как будто приносило ему облегчение. Он даже вообразил, что находится в бассейне старой римской бани в Огняново. Правда, там не было такого сильного пара и совсем не пахло серой...
— Антон, замеси немного теста! — попросила его Ивайла и, превозмогая боль, села у костра. Девушка была настолько бледной, что Антон испугался. Она только что вернулась с задания.
Ивайла пошевелила ногой, и из раны под коленом фонтаном брызнула кровь. Рану залепили мягким тестом, и кровь удалось остановить. Вот какая сила — хлеб!..
— Дурачье!.. Разве можно так?.. Кто вам разрешил?..