Он сел перед горевшим костром и снял свои резиновые царвули. Юноша дрожал от холода. Как хорошо, что у него оказались спички! Он посушил носки, портянки, промокшие насквозь брюки и немного согрелся. Его начало клонить ко сну, однако Антон понимал, что, прежде чем лечь спать, необходимо сначала обсушиться и согреться. Огонь — великое благо для человека. Из отверстия в скале все еще просачивалась вода, но, повисая каплями над костром, тут же испарялась... Вход в пещеру Антон загородил охапкой сена, чтобы снаружи никто не заметил огня. На каменной стене отражались вспышки костра; ветки, подсыхая, шипели и потрескивали. Антон надел теплые сухие носки, намотал портянки и залез в сено. Может, теперь будет теплее? Просто благодать...
Усталость давала себя знать. Антона все больше одолевал сон. Глаза слипались. И все же он никак не мог забыться долгим, спокойным сном. Все пережитое будоражило душу. Мысленно он еще и еще раз возвращался к событиям минувшего дня. Почему он сбежал? Испугался? А вдруг Люба и Бойко убиты? Почему он не вернулся, чтобы спасти их? Но они тоже побежали, таков был уговор! Побежали в разные стороны. Где их найдешь среди ночи? И все-таки бегство есть бегство. Как назовешь его иначе? Можно ли оправдать бегство от врага во имя того, чтобы не быть побежденным? И можно ли было одним парабеллумом подавить огонь ручного пулемета и автоматов, строчивших из засады? Нет, решительно невозможно! Ведь главное — бить врага, пока есть силы, и не позволять ему уничтожить тебя, даже если отступаешь. Ведь Красная Армия в начале войны отступала, но била врага, отступала, но наносила по врагу ощутимые удары, отступала, чтобы потом перейти в наступление. Пусть враги теперь попробуют остановить ее! Они хотели бы остановить, но не могут. И мы победим, потому что мы — тоже частица Красной Армии. Сейчас отступаем, но будет и за нами победа...
Дождь не прекращался. Потоки воды неслись с гор в долину. Безопасно, надежно ли убежище Антона? Небольшой костер едва теплился. Снаружи стояла тьма. Антон поднялся со своей лежанки, вытащил сено, закрывавшее вход в пещеру. Дождь продолжался. Такой дождь очень полезен для виноградников: ягоды наливаются соком. Но когда слишком много влаги — плохо. А если дождь будет лить с такой же силой и завтра? Опять промочит до костей...
Антон улыбнулся. Может, все будет хорошо? Мать увидит, как он переменился. Он вспомнил ту темную ночь, когда после многих напряженных, трудных дней постучался в родной дом. Мать будто ждала его, так как открыла сразу. Увидев, что он не один, она подавила волнение, смахнула навернувшиеся на глаза слезы и только прижала свои натруженные руки к сердцу. Потом по-хозяйски усадила всех. Она знала, что они устали. Начала суетиться. Быстро поставила на стол все, что было. Антон просил ее не волноваться, не беспокоиться, объяснил, что продукты у них есть, все есть. И Димо — политкомиссар и Страхил — командир отряда подтвердят это. Но какими словами можно успокоить материнское сердце?.. Когда они уходили, мать проводила их до порога, не уронив слезинки. Потом остановилась, оглянулась и с гордостью сказала:
— Будьте живы и здоровы! Берегите себя!
И они пошли. Им предстоял долгий и трудный путь, полный неизвестности и коварства.
— А ты, сынок, — догнав его в саду, проговорила она, — сражайся стойко, не роняй чести. Слышишь?
— Слышу, мама! — обернувшись, ответил Антон.
Мать схватила его за руку и погладила, и в этом жесте были все материнские тревоги и переживания, ее теплота и ласка.
— Прошу тебя, не сдавайся живым. Крепко держи в руках свое оружие!
Долго после этого Антон ощущал прикосновение горячей материнской руки. В дорогу она сунула ему в карман два куска сахара, как это делала всегда в детстве. Может, она до сих пор считала его мальчиком?..
Выйдя из своего убежища, он направился к лесу. Лес — это скатерть-самобранка, в лесу все есть. Антон шел, раздвигая ветки. Сухие сучья с треском ломались под ногами. Стараясь не шуметь, он шел медленно, осторожно обходя каждый кустик. Сколько времени ему придется остаться среди скал? Хорошо, если только эту ночь. А если десять или пятнадцать суток?..
Он упорно приносил одну за другой охапки хвороста и никак не мог остановиться. Втискивал их под тесный навес своего убежища и снова шел за очередной охапкой. Аккуратно уложил их возле стен. «Пусть, — рассуждал он, — хватит на десять суток, а если останется, пусть им воспользуется кто другой. Сюда будут приходить все товарищи из отряда...» Он обязательно расскажет об этой маленькой пещере, нарисует, как к ней пройти; люди, очевидно, никогда ею не пользовались, но она очень удобна...
Он лег на сено. «Операция закончилась!» — подумал он, а затем произнес это вслух: ему хотелось слышать живой человеческий голос, его начало угнетать чувство одиночества.
«Пока темно, надо подумать и о питании...» — решил он и снова вылез наружу. Посмотрел в небо, на темный лес, шумевший от непрекращающегося дождя, на горы, окутанные облаками.