Бестолочь полностью

Он поступает нечестно, что сознательно пользуется ее обществом и причиняет ей боль, сказал себе Уолтер. Он проводил ее до машины. Сев за руль, она весело пожелала ему доброй ночи, но не стала ждать, чтобы он наклонился ее поцеловать.

Уолтер вернулся в пустой дом. Не цепляется ли он за этот дом, задался он вопросом, лишь потому, что тот отделяет его от Элли? На него дом не давил — он давил как раз на Элли, но Уолтер понимал, что тут им с Элли не чувствовать себя раскованно, потому что в доме жила Клара, да она и сейчас в нем. Клавдия без его просьбы переставила в верхней спальне мебель — задвинула кровать в дальний угол, а Кларин туалетный столик, убрав с него пустые флакончики из-под духов, коробочки с пудрой и их фотографии, поставила в простенок между окнами на улицу. Но в стенном шкафу стояли чемоданы с ее вещами, все еще висели ее платья. Нужно что-то сделать с ее одеждой, и поскорее, подумал он, отдать хоть той же Клавдии, пусть раздаст знакомым. Затянул он с этим делом.

Зазвонил телефон. Уолтер стоял в гостиной. У него возникла уверенность, что звонит Корби, словно телефон сообщил об этом человеческим голосом. После четвертого или пятого вызова Уолтер двинулся было взять трубку, но передумал. Он застыл, прислушиваясь, в гостиной, у него пошли мурашки по телу. Дав с дюжину звонков, телефон замолчал.

Часов пять спустя лейтенант Лоуренс Корби явился к Киммелю на дом, поднял его с постели, заставил одеться и проследовать с собою в полицейский участок города Ньюарка.

Натягивая в спешке одежду, Киммель не надел нижнего белья. Шерстяная костюмная ткань царапала кожу на ягодицах, он чувствовал себя полураздетым. Полицейский участок занимал безобразное квадратное здание, к центральному входу поднимались два наружных лестничных марша, которые почему-то вызвали в памяти Киммеля слово «perron»[9] и дворец Бельведер в Вене, там были похожие лестницы, хотя архитектура этого монстра, построенного в девятнадцатом веке, делала подобную ассоциацию нелепой, и Киммель, взбираясь по ступенькам, со страхом повторял про себя «perron, perron, perron», словно личное заклятие против того, что могло его ожидать внутри. Комната в подвале, куда привел его Корби, была облицована маленькой шестиугольной белой кафельной плиткой и походила на огромную ванную. Льющийся сверху свет, отражаясь от плитки, резал Киммелю глаза. Комната была пустая, в ней стоял только стол.

— Вы считаете Стакхауса виновным? — спросил Корби.

Киммель пожал плечами.

— Что вы все-таки считаете? У каждого о Стакхаусе свое мнение.

— Мой дорогой лейтенант Корби, — произнес свысока Киммель, — вы слишком уверовали в то, что все думают только об убийстве и не смогут успокоиться, пока убийца не угодит под суд — с вашей помощью! Да кому какое дело, виновен Стакхаус или нет?

Корби уселся на край деревянного стола и начал качать ногой.

— Что еще говорил Стакхаус?

— Больше ничего.

— Что еще он все-таки сказал?

В пустой комнате голос Корби резал слух, как скрежет напильника по металлу.

— Больше ничего, — с достоинством повторил Киммель. Его пухлые руки подергивались под выступающим вперед животом, подушечки пальцев слегка касались друг друга.

— Выходит, Стакхаус около двадцати минут извинялся?

— Нас несколько раз прерывали. Он просто стоял в глубине магазина у моего столика, и мы с ним болтали.

— Ах, болтали. Он сказал: «Простите, мистер Киммель, что навлек на вас все эти неприятности». А вы ему что? «Все в порядке, мистер Стакхаус, не стоит об этом вспоминать»? Вы предложили ему сигару?

— Я заявил ему, — ответил Киммель, — что, по-моему, ни у него, ни у меня нет причин беспокоиться, но впредь ему лучше у меня не появляться, поскольку вы это неправильно истолкуете.

Корби рассмеялся.

Киммель задрал голову и посмотрел на стену. Он стоял неподвижно, только руки продолжали подергиваться, а пальцы не прекращали своей легкой игры. Он опирался на одну ногу, другую изящно расслабил и как бы повернулся к Корби вполоборота. До Киммеля вдруг дошло, что это та самая застывшая поза, которую он иногда принимал, рассматривая себя голым в длинном зеркале на двери ванной. Сейчас он встал в эту позу совершенно бессознательно, и, хотя в глубине души ему было стыдно, он чувствовал, что она придает ему своего рода устойчивость монолита. Киммель окаменел, словно парализованный.

— Виновен он там или нет, именно Стакхаус привлек к вам внимание, это-то вы, надеюсь, понимаете, Киммель?

— Это так очевидно, что можно было бы и не упоминать, — ответил Киммель.

Корби продолжал качать ногой, сидя на краю стола. Коричневый деревянный стол чем-то напоминал примитивный и грязный операционный. Киммель стал опасаться, как бы Корби не повалил его на стол, скрутив приемом джиу-джитсу.

— Стакхаус не объяснил, почему у него оказалась вырезка?

— Нет.

— Полного признания он, значит, не сделал?

— Ему не в чем признаваться. Он попросил прощения, что напустил на меня полицию.