— Стакхаусу есть в чем признаваться, и немало, — возразил Корби. — Для человека невиновного он ведет себя очень странно. Он не сказал, зачем погнался в тот вечер за автобусом?
— Нет, — ответил Киммель все с тем же безразличием.
— Может, вы мне сможете ответить зачем?
Киммель сжал губы, чтобы не дрожали. Расспросы Корби ему просто-напросто надоели. Он подумал, что Стакхаусу, верно, тоже приходится несладко. На минуту в нем проснулось непокорное сочувствие к Стакхаусу, смешанное с ненавистью к Корби. Он верил тому, что сказал Стакхаус. Он считал Стакхауса невиновным.
— Если вы настолько не верите моему рассказу о разговоре со Стакхаусом, могли бы прислать в магазин соглядатая, чтоб подслушал.
— Ну, мы знаем, что вы большой дока по части разоблачения полицейских сыщиков. Вы бы предупредили Стакхауса, и тот сразу бы прикусил язык. В конце концов мы все выжмем из вас обоих.
Корби улыбнулся и подошел к Киммелю. Он выглядел свежим и бодрым. Как он сообщил Киммелю, он теперь работал в ночную смену.
— Защищаете Стакхауса, Киммель, верно? Вам правда нравятся убийцы?
— Я-то думал, вы не считаете его убийцей.
— С тех пор как нашел вырезку, считаю. Я вам сразу сказал, как только ее нашел!
— А по-моему, вы и сами видите, что в деле Стакхауса много неясного, но нарочно отказываете ему в справедливости, потому что решили устроить громкое дело! — крикнул Киммель, перекрывая Корби. — Даже если для этого вам самому придется выдумать наши преступления!
— Ну-у, Киммель, — процедил Корби, — уж не выдумал ли я и труп вашей жены?
— Нет. Но выдумали, будто я причастен к убийству!
— Вам случалось встречаться со Стакхаусом до того, как я привел его к вам в лавку? — спросил Корби. — Случалось?
— Нет.
— Я бы не удивился, если б он сам пришел на вас поглядеть, — задумчиво произнес Корби. — Он из таких.
Неужели у Стакхауса хватило глупости рассказать Корби о первом посещении, задался вопросом Киммель и чуть менее уверенно повторил:
— Нет.
Он снял очки, подышал на стекла, полез в карман за платком, не нашел и потер стекла о манжет.
— Нетрудно представить, как Стакхаус является туда на вас посмотреть, оглядеть с головы до ног, может, даже посочувствовать. Оглядеть для того, чтобы решить, похожи ли вы и в самом деле на убийцу, а вы, конечно, похожи.
Киммель нацепил очки, и лицо его приняло прежнее выражение. Но в нем костерком начал разгораться страх. Страх заставлял его переминаться с ноги на ногу, вызывал желание бежать. До прихода Корби Киммель испытывал восхитительное ощущение сверхъестественной неуязвимости, но теперь сам Корби словно обрел сверхъестественную мощь, стал подобен Немезиде. С его стороны это было нечестно. Методы, какими он пользовался, отличались от тех, что принято связывать с правосудием, однако он располагал неуязвимостью, которой его наделило официальное правосудие, облаченное в форму.
— Ага, починили очки? — спросил Корби. Он подошел эдаким самодовольным петушком, уперев руки в боки, отбросив назад полы расстегнутого пальто, подошел вплотную и остановился прямо перед Киммелем.
— Киммель, я вас все равно сломаю. Вот уже и Тони считает, что вы убили Хелен. Вам это известно?
Киммель не шелохнулся. Корби внушал ему физический ужас, и это его злило, потому что по своим физическим данным Корби был ничтожеством. Но Киммель боялся находиться с ним без свидетелей в закрытом помещении, где никого не дозовешься на помощь, боялся, что его швырнут на твердые плиты пола, напоминающего пол в скотобойне. Комната представлялась ему гнуснейшим пыточным застенком. Он рисовал себе полицейских, смывающих из шланга кровь со стен, после того как они обработали жертву. Ему вдруг нестерпимо захотелось в уборную.
— Теперь Тони работает на нас, — сказал Корби, наклоняясь и чуть ли не касаясь губами его лица. — Он начинает кое-что вспоминать; например, всего за несколько дней до того, как убить Хелен, вы говорили ему, что есть способы избавиться от дурной жены.
Это Киммель хорошо помнил: тогда они сидели с Тони в кабинке в «Устрице» и пили пиво. Тони был там со своими молодыми дружками; он вошел в кабинку и сел, хотя его не звали. Киммель потому и заговорил так смело, что рассердился на Тони, который плюхнулся на стул, не дожидаясь приглашения.
— И что еще помнит Тони? — спросил он.
— Он помнит, что хотел заглянуть к вам после фильма, но вас не было дома. В тот вечер, Киммель, вы вернулись домой далеко за полночь. Что бы вы ответили на вопрос, где вы были?
Киммель усмехнулся.
— Глупо! Я-то знаю, что Тони и не думал ко мне заходить. Глупо пытаться восстановить самый заурядный, самый спокойный вечер, что можно себе представить, спустя три с лишним месяца, когда он давно выветрился у всех из памяти.
— Самый заурядный, самый спокойный вечер, что можно себе представить! — Корби зажег сигарету. Внезапно он выбросил руку, и Киммель почувствовал острую боль в левой скуле. Он подумал снять, пока не поздно, очки, но не мог и пальцем пошевелить. Боль не отпускала, жгучая, унизительная.
