Бесы полностью

Я прошу тебя, Блюм, оставить меня в покое, — начал он тревожною скороговоркой, очевидно желая отклонить возобновление давешнего разго­вора, прерванного приходом Петра Степановича.

И однако ж, это может быть устроено деликатнейше, совершенно не­гласно; вы же имеете все полномочия, — почтительно, но упорно настаивал на чем-то Блюм, сгорбив спину и придвигаясь всё ближе и ближе мелкими ша­гами к Андрею Антоновичу.

Блюм, ты до такой степени предан мне и услужлив, что я всякий раз смотрю на тебя вне себя от страха.

Вы всегда говорите острые вещи и в удовольствии от сказанного засы­паете спокойно, но тем самым себе повреждаете.

Блюм, я сейчас убедился, что это вовсе не то, вовсе не то.

Не из слов ли этого фальшивого, порочного молодого человека, кото­рого вы сами подозреваете? Он вас победил льстивыми похвалами вашему та­ланту в литературе.

Блюм, ты не смыслишь ничего; твой проект нелепость, говорю тебе. Мы не найдем ничего, а крик подымется страшный, затем смех, а затем Юлия Ми­хайловна.

Мы несомненно найдем всё, чего ищем, — твердо шагнул к нему Блюм, приставляя к сердцу правую руку, — мы сделаем осмотр внезапно, рано по­утру, соблюдая всю деликатность к лицу и всю предписанную строгость форм закона. Молодые люди, Лямшин и Телятников, слишком уверяют, что мы най­дем всё желаемое. Они посещали там многократно. К господину Верховенско- му никто внимательно не расположен. Генеральша Ставрогина явно отказала ему в своих благодеяниях, и всякий честный человек, если только есть таковой в этом грубом городе, убежден, что там всегда укрывался источник безверия и социального учения. У него хранятся все запрещенные книги, «Думы» Рыле- ева[550], все сочинения Герцена. Я на всякий случай имею приблизительный ка­талог.

О Боже, эти книги есть у всякого; как ты прост, мой бедный Блюм!

И многие прокламации, — продолжал Блюм, не слушая замечаний. — Мы кончим тем, что непременно нападем на след настоящих здешних прокла­маций. Этот молодой Верховенский мне весьма и весьма подозрителен.

Но ты смешиваешь отца с сыном. Они не в ладах; сын смеется над от­цом явно.

Это одна только маска.

Блюм, ты поклялся меня замучить! Подумай, он лицо все-таки здесь за­метное. Он был профессором, он человек известный, он раскричится, и тот­час же пойдут насмешки по городу, ну и всё манкируем.[551] и подумай, что будет с Юлией Михайловной!

Блюм лез вперед и не слушал.

Он был лишь доцентом, всего лишь доцентом[552], и по чину всего только коллежский асессор при отставке, — ударял он себя рукой в грудь, — знаков отличия не имеет, уволен из службы по подозрению в замыслах против пра­вительства. Он состоял под тайным надзором и, несомненно, еще состоит.

И ввиду обнаружившихся теперь беспорядков вы, несомненно, обязаны дол­гом. Вы же, наоборот, упускаете ваше отличие, потворствуя настоящему ви­новнику.

Юлия Михайловна! Убир-райся, Блюм! — вскричал вдруг фон Лембке, заслышавший голос своей супруги в соседней комнате.

Блюм вздрогнул, но не сдался.

Дозвольте же, дозвольте, — приступал он, еще крепче прижимая обе руки к груди.

Убир-райся! — проскрежетал Андрей Антонович. — Делай, что хо­чешь. после. О, Боже мой!

Поднялась портьера, и появилась Юлия Михайловна. Она величествен­но остановилась при виде Блюма, высокомерно и обидчиво окинула его взгля­дом, как будто одно присутствие этого человека здесь было ей оскорблением. Блюм молча и почтительно отдал ей глубокий поклон и, согбенный от почте­ния, направился к дверям на цыпочках, расставив несколько врозь свои руки.

Оттого ли, что он и в самом деле понял последнее истерическое восклица­ние Андрея Антоновича за прямое дозволение поступить так, как он спрашивал, или покривил душой в этом случае для прямой пользы своего благодетеля, слиш­ком уверенный, что конец увенчает дело, — но, как увидим ниже, из этого раз­говора начальника с своим подчиненным произошла одна самая неожиданная вещь, насмешившая многих, получившая огласку, возбудившая жестокий гнев Юлии Михайловны и всем этим сбившая окончательно с толку Андрея Антоно­вича, ввергнув его, в самое горячее время, в самую плачевную нерешительность.

V

День для Петра Степановича выдался хлопотливый. От фон Лембке он поскорее побежал в Богоявленскую улицу, но, проходя по Быковой улице, мимо дома, в котором квартировал Кармазинов, он вдруг приостановился, ус­мехнулся и вошел в дом. Ему ответили: «Ожидают-с», что очень заинтересо­вало его, потому что он вовсе не предупреждал о своем прибытии.