Бесы полностью

Нет, уж я выскажу, — горячился майор, обращаясь к Ставрогину. — Я на вас, господин Ставрогин, как на нового вошедшего человека рассчитываю, хотя и не имею чести вас знать. Без мужчин они пропадут, как мухи, — вот мое мне­ние. Весь их женский вопрос — это один только недостаток оригинальности. Уверяю же вас, что женский этот весь вопрос выдумали им мужчины, сдуру, сами на свою шею, — слава только Богу, что я не женат! Ни малейшего разнообразия- с, узора простого не выдумают; и узоры за них мужчины выдумывают![575] Вот-с, я ее на руках носил, с ней, десятилетней, мазурку танцевал, сегодня она приехала, натурально лечу обнять, а она мне со второго слова объявляет, что Бога нет. Да хоть бы с третьего, а не со второго слова, а то спешит! Ну, положим, умные люди не веруют, так ведь это от ума, а ты-то, говорю, пузырь, ты что в Боге понимаешь? Ведь тебя студент научил, а научил бы лампадки зажигать, ты бы и зажигала.

Вы всё лжете, вы очень злой человек, а я давеча доказательно выразила вам вашу несостоятельность, — ответила студентка с пренебрежением и как бы презирая много объясняться с таким человеком. — Я вам именно говорила давеча, что нас всех учили по катехизису: «Если будешь почитать своего отца и своих родителей, то будешь долголетним и тебе дано будет богатство». Это в десяти заповедях[576]. Если Бог нашел необходимым за любовь предлагать награ­ду, стало быть, ваш Бог безнравствен. Вот в каких словах я вам давеча доказа­ла, и не со второго слова, а потому что вы заявили права свои. Кто ж виноват, что вы тупы и до сих пор не понимаете. Вам обидно и вы злитесь — вот вся разгадка вашего поколения.

Дурында! — проговорил майор.

А вы дурак.

Ругайся!

Но позвольте, Капитон Максимович, ведь вы сами же говорили мне, что в Бога не веруете, — пропищал с конца стола Липутин.

Что ж, что я говорил, я другое дело! я, может, и верую, но только не со­всем. Я хоть и не верую вполне, но все-таки не скажу, что Бога расстрелять надо. Я, еще в гусарах служа, насчет Бога задумывался. Во всех стихах принято, что гусар пьет и кутит; так-с, я, может, и пил, но, верите ли, вскочишь ночью с постели в одних носках и давай кресты крестить пред образом, чтобы Бог веру послал, потому что я и тогда не мог быть спокойным: есть Бог или нет? До того оно мне солоно доставалось! Утром, конечно, развлечешься, и опять вера как будто пропадет, да и вообще я заметил, что днем всегда вера несколь­ко пропадает.

А не будет ли у вас карт? — зевнул во весь рот Верховенский, обраща­ясь к хозяйке.

Я слишком, слишком сочувствую вашему вопросу! — рванулась студен­тка, рдея в негодовании от слов майора.

Теряется золотое время, слушая глупые разговоры, — отрезала хозяйка и взыскательно посмотрела на мужа.

Студентка подобралась:

Я хотела заявить собранию о страдании и о протесте студентов[577], а так как время тратится в безнравственных разговорах.

Ничего нет ни нравственного, ни безнравственного! — тотчас же не вытерпел гимназист, как только начала студентка.

Это я знала, господин гимназист, гораздо прежде, чем вас тому научили.

А я утверждаю, — остервенился тот, — что вы — приехавший из Пе­тербурга ребенок, с тем чтобы нас всех просветить, тогда как мы и сами зна­ем. О заповеди: «Чти отца твоего и матерь твою», которую вы не умели про­честь, и что она безнравственна, — уже с Белинского всем в России известно[578].

Кончится ли это когда-нибудь? — решительно проговорила madame Виргинская мужу. Как хозяйка, она краснела за ничтожество разговоров, осо­бенно заметив несколько улыбок и даже недоумение между новопозванными гостями.

Господа, — возвысил вдруг голос Виргинский, — если бы кто пожелал начать о чем-нибудь более идущем к делу или имеет что заявить, то я предла­гаю приступить, не теряя времени.

Осмелюсь сделать один вопрос, — мягко проговорил доселе молчав­ший и особенно чинно сидевший хромой учитель, — я желал бы знать, со­ставляем ли мы здесь, теперь, какое-нибудь заседание или просто мы собрание обыкновенных смертных, пришедших в гости? Спрашиваю более для поряд­ку и чтобы не находиться в неведении.

«Хитрый» вопрос произвел впечатление; все переглянулись, каждый как бы ожидая один от другого ответа, и вдруг все как по команде обратили взгля­ды на Верховенского и Ставрогина.

Я просто предлагаю вотировать ответ на вопрос[579]: «Заседание мы или нет?» — проговорила madame Виргинская.

Совершенно присоединяюсь к предложению, — отозвался Липу- тин, — хотя оно и несколько неопределенно.

И я присоединяюсь, и я, — послышались голоса.

И мне кажется, действительно будет более порядку, — скрепил Виргин­ский.

Итак, на голоса! — объявила хозяйка. — Лямшин, прошу вас, сядьте за фортепьяно: вы и оттуда можете подать ваш голос, когда начнут вотировать.

Опять! — крикнул Лямшин. — Довольно я вам барабанил.

Я вас прошу настойчиво, сядьте играть; вы не хотите быть полезным делу?

Да уверяю же вас, Арина Прохоровна, что никто не подслушивает. Одна ваша фантазия. Да и окна высоки, да и кто тут поймет что-нибудь, если б и подслушивал.

Мы и сами-то не понимаем, в чем дело, — проворчал чей-то голос.