Бесы полностью

И, может быть, это было бы самым лучшим разрешением задачи! — го­рячо оборотился Шигалев к Лямшину. — Вы, конечно, и не знаете, какую глу­бокую вещь удалось вам сказать, господин веселый человек. Но так как ваша идея почти невыполнима, то и надо ограничиться земным раем, если уж так это назвали.

Однако порядочный вздор! — как бы вырвалось у Верховенского. Впрочем, он, совершенно равнодушно и не подымая глаз, продолжал обстри­гать свои ногти.

Почему же вздор-с? — тотчас же подхватил хромой, как будто так и ждал от него первого слова, чтобы вцепиться. — Почему же именно вздор? Господин Шигалев отчасти фанатик человеколюбия; но вспомните, что у Фурье, у Кабе- та особенно и даже у самого Прудона есть множество самых деспотических и самых фантастических предрешений вопроса[584]. Господин Шигалев даже, может быть, гораздо трезвее их разрешает дело. Уверяю вас, что, прочитав книгу его, почти невозможно не согласиться с иными вещами. Он, может быть, менее всех удалился от реализма, и его земной рай есть почти настоящий, тот самый, о по­тере которого вздыхает человечество, если только он когда-нибудь существовал.

Ну, я так и знал, что нарвусь, — пробормотал опять Верховенский.

Позвольте-с, — вскипал всё более и более хромой, — разговоры и су­ждения о будущем социальном устройстве — почти настоятельная необходи­мость всех мыслящих современных людей. Герцен всю жизнь только о том и заботился. Белинский, как мне достоверно известно, проводил целые вечера с своими друзьями, дебатируя и предрешая заранее даже самые мелкие, так ска­зать кухонные, подробности в будущем социальном устройстве[585].

Даже с ума сходят иные, — вдруг заметил майор.

Все-таки хоть до чего-нибудь договориться можно, чем сидеть и мол­чать в виде диктаторов, — прошипел Липутин, как бы осмеливаясь наконец начать нападение.

Я не про Шигалева сказал, что вздор, — промямлил Верховенский. — Видите, господа, — приподнял он капельку глаза, — по-моему, все эти кни­ги, Фурье, Кабеты, все эти «права на работу», шигалевщина — всё это вро­де романов, которых можно написать сто тысяч. Эстетическое препровожде­ние времени. Я понимаю, что вам здесь в городишке скучно, вы и бросаетесь на писаную бумагу.

Позвольте-с, — задергался на стуле хромой, — мы хоть и провинциа­лы и, уж конечно, достойны тем сожаления, но, однако же, знаем, что на свете покамест ничего такого нового не случилось, о чем бы нам плакать, что про­глядели. Нам вот предлагают, чрез разные подкидные листки иностранной фактуры, сомкнуться и завести кучки с единственною целию всеобщего раз­рушения, под тем предлогом, что как мир ни лечи, всё не вылечишь, а сре­зав радикально сто миллионов голов и тем облегчив себя, можно вернее пере­скочить через канавку[586]. Мысль прекрасная, без сомнения, но по крайней мере столь же несовместимая с действительностию, как и «шигалевщина», о кото­рой вы сейчас отнеслись так презрительно.

Ну, да я не для рассуждений приехал, — промахнулся значительным словцом Верховенский и, как бы вовсе не замечая своего промаха, подвинул к себе свечу, чтобы было светлее.

Жаль-с, очень жаль, что не для рассуждений приехали, и очень жаль, что вы так теперь заняты своим туалетом.

А чего вам мой туалет?

Сто миллионов голов так же трудно осуществить, как и переделать мир пропагандой. Даже, может быть, и труднее, особенно если в России, — риск­нул опять Липутин.

На Россию-то теперь и надеются, — проговорил офицер.

Слышали мы и о том, что надеются, — подхватил хромой. — Нам из­вестно, что на наше прекрасное отечество обращен таинственный index[587] как на страну, наиболее способную к исполнению великой задачи. Только вот что-с: в случае постепенного разрешения задачи пропагандой я хоть что-ни­будь лично выигрываю, ну хоть приятно поболтаю, а от начальства так и чин получу за услуги социальному делу. А во втором, в быстром-то разрешении, посредством ста миллионов голов, мне-то, собственно, какая будет награда? Начнешь пропагандировать, так еще, пожалуй, язык отрежут.

Вам непременно отрежут[588], — сказал Верховенский.

Видите-с. А так как при самых благоприятных обстоятельствах раньше пятидесяти лет, ну тридцати, такую резню не докончишь, потому что ведь не бараны же те-то, пожалуй, и не дадут себя резать, — то не лучше ли, собравши свой скарб, переселиться куда-нибудь за тихие моря на тихие острова[589] и закрыть там свои глаза безмятежно? Поверьте-с, — постучал он значительно пальцем по столу, — вы только эмиграцию такою пропагандой вызовете, а более ничего-с!

Он закончил, видимо торжествуя. Это была сильная губернская голова. Липутин коварно улыбался, Виргинский слушал несколько уныло, остальные все с чрезвычайным вниманием следили за спором, особенно дамы и офице­ры. Все понимали, что агента ста миллионов голов приперли к стене, и ждали, что из этого выйдет.