Бесы полностью

А я вам говорю, что предосторожность всегда необходима. Я на случай, если бы шпионы, — обратилась она с толкованием к Верховенскому, — пусть услышат с улицы, что у нас именины и музыка.

Э, черт! — выругался Лямшин, сел за фортепьяно и начал барабанить вальс, зря и чуть не кулаками стуча по клавишам.

Тем, кто желает, чтобы было заседание, я предлагаю поднять правую руку вверх, — предложила madame Виргинская.

Одни подняли, другие нет. Были и такие, что подняли и опять взяли назад. Взяли назад и опять подняли.

Фу, черт! я ничего не понял, — крикнул один офицер.

И я не понимаю, — крикнул другой.

Нет, я понимаю, — крикнул третий, — если да, то руку вверх.

Да что да-то значит ?

Значит, заседание.

Нет, не заседание.

Я вотировал заседание, — крикнул гимназист, обращаясь к madame Виргинской.

Так зачем же вы руку не подняли?

Я всё на вас смотрел, вы не подняли, так и я не поднял.

Как глупо, я потому, что я предлагала, потому и не подняла. Господа, предлагаю вновь обратно: кто хочет заседание, пусть сидит и не подымает руки, а кто не хочет, тот пусть подымет правую руку.

Кто не хочет? — переспросил гимназист.

Да вы это нарочно, что ли? — крикнула в гневе madame Виргинская.

Нет-с, позвольте, кто хочет или кто не хочет, потому что это надо точ­нее определить? — раздались два-три голоса.

Кто не хочет, не хочет.

Ну да, но что надо делать, подымать или не подымать, если не хочет? — крикнул офицер.

Эх, к конституции-то мы еще не привыкли! — заметил майор.

Господин Лямшин, сделайте одолжение, вы так стучите, никто не мо­жет расслышать, — заметил хромой учитель.

Да ей-Богу же, Арина Прохоровна, никто не подслушивает, — вскочил Лямшин. — Да не хочу же играть! Я к вам в гости пришел, а не барабанить!

Господа, — предложил Виргинский, — отвечайте все голосом: заседа­ние мы или нет?

Заседание, заседание! — раздалось со всех сторон.

А если так, то нечего и вотировать, довольно. Довольны ли вы, господа, надо ли еще вотировать?

Не надо, не надо, поняли!

Может быть, кто не хочет заседания?

Нет, нет, все хотим.

Да что такое заседание? — крикнул голос. Ему не ответили.

Надо выбрать президента, — крикнули с разных сторон.

Хозяина, разумеется хозяина!

Господа, коли так, — начал выбранный Виргинский, — то я предла­гаю давешнее первоначальное мое предложение: если бы кто пожелал начать о чем-нибудь более идущем к делу или имеет что заявить, то пусть приступит, не теряя времени.

Общее молчание. Взгляды всех вновь обратились на Ставрогина и Верхо- венского.

Верховенский, вы не имеете ничего заявить? — прямо спросила хозяйка.

Длинноухий Шигалев с мрачным и угрюмым видом медленно под­нялся с своего места и меланхолически положил толстую и чрезвычайно мелко исписанную тетрадь на стол.

Ровно ничего, — потянулся он, зевая, на стуле. — Я, впрочем, желал бы рюмку коньяку.

Ставрогин, вы не желаете?

Благодарю, я не пью.

Я говорю, желаете вы говорить или нет, а не про коньяк.

Говорить, об чем? Нет, не желаю.

Вам принесут коньяку, — ответила она Верховенскому.

Поднялась студентка. Она уже несколько раз подвскакивала.

Я приехала заявить о страданиях несчастных студентов и о возбужде­нии их повсеместно к протесту.

Но она осеклась; на другом конце стола явился уже другой конкурент, и все взоры обратились к нему. Длинноухий Шигалев с мрачным и угрюмым видом медленно поднялся с своего места и меланхолически положил толстую и чрезвычайно мелко исписанную тетрадь на стол. Он не садился и молчал. Многие с замешательством смотрели на тетрадь, но Липутин, Виргинский и хромой учитель были, казалось, чем-то довольны.

Прошу слова, — угрюмо, но твердо заявил Шигалев.

Имеете, — разрешил Виргинский.

Оратор сел, помолчал с полминуты и произнес важным голосом:

Господа.

Вот коньяк! — брезгливо и презрительно отрубила родственница, раз­ливавшая чай, уходившая за коньяком, и ставя его теперь пред Верховенским вместе с рюмкой, которую принесла в пальцах, без подноса и без тарелки.

Прерванный оратор с достоинством приостановился.

Ничего, продолжайте, я не слушаю, — крикнул Верховенский, наливая себе рюмку.

Господа, обращаясь к вашему вниманию, — начал вновь Шигалев, — и, как увидите ниже, испрашивая вашей помощи в пункте первостепенной важ­ности, я должен произнести предисловие.

Арина Прохоровна, нет у вас ножниц? — спросил вдруг Петр Степа­нович.

Зачем вам ножниц? — выпучила та на него глаза.

Забыл ногти обстричь, три дня собираюсь, — промолвил он, безмятеж­но рассматривая свои длинные и нечистые ногти.

Арина Прохоровна вспыхнула, но девице Виргинской как бы что-то пон­равилось.

Кажется, я их здесь на окне давеча видела, — встала она из-за стола, пошла, отыскала ножницы и тотчас же принесла с собой. Петр Степанович даже не посмотрел на нее, взял ножницы и начал возиться с ними. Арина Про­хоровна поняла, что это реальный прием, и устыдилась своей обидчивости. Собрание переглядывалось молча. Хромой учитель злобно и завистливо на­блюдал Верховенского. Шигалев стал продолжать: