Бесы полностью

Это вы, впрочем, хорошо сказали, — еще равнодушнее, чем прежде, даже как бы со скукой промямлил Верховенский. — Эмигрировать — мысль хорошая. Но все-таки если, несмотря на все явные невыгоды, которые вы предчувствуете, солдат на общее дело является всё больше и больше с каждым днем, то и без вас обойдется. Тут, батюшка, новая религия идет взамен старой, оттого так много солдат и является, и дело это крупное. А вы эмигрируйте! И знаете, я вам советую в Дрезден, а не на тихие острова. Во-первых, это го­род, никогда не видавший никакой эпидемии, а так как вы человек развитый, то, наверно, смерти боитесь; во-вторых, близко от русской границы, так что можно скорее получать из любезного отечества доходы; в-третьих, заключа­ет в себе так называемые сокровища искусств, а вы человек эстетический, быв­ший учитель словесности, кажется; ну и наконец, заключает в себе свою соб­ственную карманную Швейцарию — это уж для поэтических вдохновений, потому, наверно, стишки пописываете. Одним словом, клад в табатерке![590]

Произошло движение; особенно офицеры зашевелились. Еще мгновение, и все бы разом заговорили. Но хромой раздражительно накинулся на приманку:

Нет-с, мы еще, может быть, и не уедем от общего дела! Это надо пони- мать-с.

Как так, вы разве пошли бы в пятерку, если б я вам предложил? — бряк­нул вдруг Верховенский и положил ножницы на стол.

Все как бы вздрогнули. Загадочный человек слишком вдруг раскрылся. Даже прямо про «пятерку» заговорил.

Всякий чувствует себя честным человеком и не уклонится от общего дела, — закривился хромой, — но.

Нет-с, тут уж дело не в но, — властно и резко перебил Верховенский. — Я объявляю, господа, что мне нужен прямой ответ. Я слишком понимаю, что я, прибыв сюда и собрав вас сам вместе, обязан вам объяснениями (опять нео­жиданное раскрытие), но я не могу дать никаких, прежде чем не узнаю, какого образа мыслей вы держитесь. Минуя разговоры — потому что не тридцать же лет опять болтать, как болтали до сих пор тридцать лет, — я вас спрашиваю, что вам милее: медленный ли путь, состоящий в сочинении социальных романов и в канцелярском предрешении судеб человеческих на тысячи лет вперед на бума­ге, тогда как деспотизм тем временем будет глотать жареные куски, которые вам сами в рот летят и которые вы мимо рта пропускаете, или вы держитесь решения скорого, в чем бы оно ни состояло, но которое наконец развяжет руки и даст че­ловечеству на просторе самому социально устроиться, и уже на деле, а не на бу­маге? Кричат: «Сто миллионов голов», — это, может быть, еще и метафора, но чего их бояться, если при медленных бумажных мечтаниях деспотизм в какие- нибудь во сто лет съест не сто, а пятьсот миллионов голов? Заметьте еще, что не­излечимый больной всё равно не вылечится, какие бы ни прописывали ему на бумаге рецепты, а, напротив, если промедлить, до того загниет, что и нас зара­зит, перепортит все свежие силы, на которые теперь еще можно рассчитывать, так что мы все наконец провалимся. Я согласен совершенно, что либерально и красноречиво болтать чрезвычайно приятно, а действовать — немного кусает­ся. Ну, да впрочем, я говорить не умею; я прибыл сюда с сообщениями, а пото­му прошу всю почтенную компанию не то что вотировать, а прямо и просто зая­вить, что вам веселее: черепаший ли ход в болоте или на всех парах через болото?

Я положительно за ход на парах! — крикнул в восторге гимназист.

Я тоже, — отозвался Лямшин.

В выборе, разумеется, нет сомнения, — пробормотал один офицер, за ним другой, за ним еще кто-то. Главное, всех поразило, что Верховенский с «сообщениями» и сам обещал сейчас говорить.

Господа, я вижу, что почти все решают в духе прокламаций, — прогово­рил он, озирая общество.

Все, все, — раздалось большинство голосов.

Я, признаюсь, более принадлежу к решению гуманному, — проговорил майор, — но так как уж все, то и я со всеми.

Выходит, стало быть, что и вы не противоречите? — обратился Верхо­венский к хромому.

Я не то чтобы. — покраснел было несколько тот, — но я если и согла­сен теперь со всеми, то единственно, чтобы не нарушить.

Вот вы все таковы! Полгода спорить готов для либерального красно­речия, а кончит ведь тем, что вотирует со всеми! Господа, рассудите, однако, правда ли, что вы все готовы? (К чему готовы? — вопрос неопределенный, но ужасно заманчивый.)

Конечно, все. — раздались заявления. Все, впрочем, поглядывали друг на друга.

А, может, потом и обидитесь, что скоро согласились? Ведь это почти всегда так у вас бывает.

Заволновались в различном смысле, очень заволновались. Хромой нале­тел на Верховенского.

Позвольте вам, однако, заметить, что ответы на подобные вопросы обу­словливаются. Если мы и дали решение, то заметьте, что все-таки вопрос, за­данный таким странным образом.

Каким странным образом?

Таким, что подобные вопросы не так задаются.

Научите, пожалуйста. А знаете, я так ведь и уверен был, что вы первый обидитесь.

Вы из нас вытянули ответ на готовность к немедленному действию, а ка­кие, однако же, права вы имели так поступать? Какие полномочия, чтобы за­давать такие вопросы?