Бесы полностью

Слушайте, я сам видел ребенка шести лет, который вел домой пьяную мать, а та его ругала скверными словами. Вы думаете, я этому рад? Когда в наши руки попадет, мы, пожалуй, и вылечим. если потребуется, мы на сорок лет в пустыню выгоним.[604] Но одно или два поколения разврата теперь необ­ходимо; разврата неслыханного, подленького, когда человек обращается в гад­кую, трусливую, жестокую, себялюбивую мразь, — вот чего надо! А тут еще «свеженькой кровушки», чтоб попривык. Чего вы смеетесь? Я себе не проти­воречу. Я только филантропам и шигалевщине противоречу, а не себе. Я мо­шенник, а не социалист. Ха-ха-ха! Жаль только, что времени мало. Я Кармази- нову обещал в мае начать, а к Покрову кончить. Скоро? Ха-ха! Знаете ли, что я вам скажу, Ставрогин: в русском народе до сих пор не было цинизма, хоть он и ругался скверными словами. Знаете ли, что этот раб крепостной больше себя уважал, чем Кармазинов себя? Его драли, а он своих богов отстоял, а Кар­мазинов не отстоял.

Ну, Верховенский, я в первый раз слушаю вас, и слушаю с изумлени­ем, — промолвил Николай Всеволодович, — вы, стало быть, и впрямь не со­циалист, а какой-нибудь политический. честолюбец?

Мошенник, мошенник. Вас заботит, кто я такой? Я вам скажу сейчас, кто я такой, к тому и веду. Недаром же я у вас руку поцеловал. Но надо, чтоб и народ уверовал, что мы знаем, чего хотим, а что те только «машут дубиной и бьют по своим». Эх, кабы время! Одна беда — времени нет. Мы провозгла­сим разрушение. почему, почему, опять-таки, эта идейка так обаятельна! Но надо, надо косточки поразмять. Мы пустим пожары. Мы пустим легенды. Тут каждая шелудивая «кучка» пригодится. Я вам в этих же самых кучках та­ких охотников отыщу, что на всякий выстрел пойдут да еще за честь благодар­ны останутся. Ну-с, и начнется смута! Раскачка такая пойдет, какой еще мир не видал. Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам. Ну-с, тут-то мы и пустим. Кого?

Кого?

Ивана-Царевича.

Кого-о?

Ивана-Царевича; вас, вас!

Ставрогин подумал с минуту.

Самозванца? — вдруг спросил он, в глубоком удивлении смотря на ис­ступленного. — Э! так вот наконец ваш план.

Мы скажем, что он «скрывается», — тихо, каким-то любовным шепо­том проговорил Верховенский, в самом деле как будто пьяный. — Знаете ли вы, что значит это словцо: «Он скрывается»? Но он явится, явится. Мы пу­стим легенду получше, чем у скопцов. Он есть, но никто не видал его. О, какую легенду можно пустить! А главное — новая сила идет. А ее-то и надо, по ней- то и плачут. Ну что в социализме: старые силы разрушил, а новых не внес. А тут сила, да еще какая, неслыханная! Нам ведь только на раз рычаг, чтобы зем­лю поднять[605]. Всё подымется!

Так это вы серьезно на меня рассчитывали? — усмехнулся злобно Став- рогин.

Чего вы смеетесь, и так злобно? Не пугайте меня. Я теперь как ребенок, меня можно до смерти испугать одною вот такою улыбкой. Слушайте, я вас никому не покажу, никому: так надо. Он есть, но никто не видал его, он скры- вается[606]. А знаете, что можно даже и показать из ста тысяч одному, например.

И пойдет по всей земле: «Видели, видели». И Ивана Филипповича бога-сава­офа видели, как он в колеснице на небо вознесся пред людьми[607], «собственны­ми» глазами видели. А вы не Иван Филиппович; вы красавец, гордый, как бог, ничего для себя не ищущий, с ореолом жертвы, «скрывающийся». Главное, легенду! Вы их победите, взглянете и победите. Новую правду несет и «скры­вается». А тут мы два-три соломоновских приговора пустим[608]. Кучки-то, пя­терки-то — газет не надо! Если из десяти тысяч одну только просьбу удовле­творить, то все пойдут с просьбами. В каждой волости каждый мужик будет знать, что есть, дескать, где-то такое дупло, куда просьбы опускать указано. И застонет стоном земля: «Новый правый закон идет», и взволнуется море, и рухнет балаган, и тогда подумаем, как бы поставить строение каменное. В пер­вый раз! Строить мы будем, мы, одни мы!

Неистовство! — проговорил Ставрогин.

Почему, почему вы не хотите? Боитесь? Ведь я потому и схватился за вас, что вы ничего не боитесь. Неразумно, что ли? Да ведь я пока еще Колумб без Америки; разве Колумб без Америки разумен?

Ставрогин молчал. Меж тем пришли к самому дому и остановились у подъезда.

Слушайте, — наклонился к его уху Верховенский, — я вам без денег; я кончу завтра с Марьей Тимофеевной. без денег, и завтра же приведу к вам Лизу. Хотите Лизу, завтра же?

«Что он, вправду помешался?» — улыбнулся Ставрогин. Двери крыльца отворились.

Ставрогин, наша Америка? — схватил в последний раз его за руку Вер­ховенский.

Зачем? — серьезно и строго проговорил Николай Всеволодович.

Охоты нет, так я и знал! — вскричал тот в порыве неистовой злобы. — Врете вы, дрянной, блудливый, изломанный барчонок, не верю, аппетит у вас волчий!.. Поймите же, что ваш счет теперь слишком велик, и не могу же я от вас отказаться! Нет на земле иного, как вы! Я вас с заграницы выдумал; выду­мал, на вас же глядя. Если бы не глядел я на вас из угла, не пришло бы мне ни­чего в голову!..

Ставрогин, не отвечая, пошел вверх по лестнице.