Бесы полностью

Нет, этак лучше, без гарантии. И к чему скандал? Пускай до поры до времени en amis.[633] Вы знаете, в нашем городе, если узнают. mes ennemis. et puis a quoi bon ce procureur, ce cochon de notre procureur, qui deux fois m'a manque de politesse et qu'on a rosse a plaisir l'autre annee chez cette charmante et belle Наталья Павловна, quand il se cacha dans son boudoir. Et puis, mon ami[634], не возражайте мне и не обескураживайте, прошу вас, потому что нет ничего нес­носнее, когда человек несчастен, а ему тут-то и указывают сто друзей, как он сглупил. Садитесь, однако, и пейте чай, и признаюсь, я очень устал. не при­лечь ли мне и не приложить ли уксусу к голове, как вы думаете?

Непременно, — вскричал я, — и даже бы льду. Вы очень расстроены. Вы бледны, и руки трясутся. Лягте, отдохните и подождите рассказывать. Я посижу подле и подожду.

Он не решался лечь, но я настоял. Настасья принесла в чашке уксусу, я на­мочил полотенце и приложил к его голове. Затем Настасья стала на стул и по­лезла зажигать в углу лампадку пред образом. Я с удивлением это заметил; да и лампадки прежде никогда не бывало, а теперь вдруг явилась.

Это я давеча распорядился, только что те ушли, — пробормотал Степан Тро­фимович, хитро посмотрев на меня, — quand on a de ces choses-la dans sa chambre

> Л 1

et qu on vient vous arreter[635], то это внушает, и должны же они доложить, что видели.

Кончив с лампадкой, Настасья стала в дверях, приложила правую ладонь к щеке и начала смотреть на него с плачевным видом.

Eloignez-la[636] под каким-нибудь предлогом, — кивнул он мне с дивана, — терпеть я не могу этой русской жалости, et puis 9a m'embete[637].

Но она ушла сама. Я заметил, что он всё озирался к дверям и прислуши­вался в переднюю.

Il faut etre pret, voyez-vous[638], — значительно взглянул он на меня, — chaque moment.[639] придут, возьмут, и фью — исчез человек!

Господи! Кто придет? Кто вас возьмет?

Voyez-vous, mon cher[640], я прямо спросил его, когда он уходил: что со мной теперь сделают?

Вы бы уж лучше спросили, куда сошлют! — вскричал я в том же него­довании.

Я это и подразумевал, задавая вопрос, но он ушел и ничего не отве­тил. Voyez-vous: насчет белья, платья, теплого платья особенно, это уж как они сами хотят, велят взять — так, а то так и в солдатской шинели отправят. Но я тридцать пять рублей (понизил он вдруг голос, озираясь на дверь, в которую вышла Настасья) тихонько просунул в прореху в жилетном кармане, вот тут, пощупайте. Я думаю, жилета они снимать не станут, а для виду в портмоне оставил семь рублей, «всё, дескать, что имею». Знаете, тут мелочь и сдача мед­ными на столе, так что они не догадаются, что я деньги спрятал, а подумают, что тут всё. Ведь Бог знает где сегодня придется ночевать.

Я поник головой при таком безумии. Очевидно, ни арестовать, ни обы­скивать так нельзя было, как он передавал, и, уж конечно, он сбивался. Прав­да, всё это случилось тогда, еще до теперешних последних законов. Правда и то, что ему предлагали (по его же словам) более правильную процедуру, но он перехитрил и отказался. Конечно, прежде, то есть еще так недавно, губерна­тор и мог в крайних случаях. Но какой же опять тут мог быть такой крайний случай? Вот что сбивало меня с толку.

Тут, наверно, телеграмма из Петербурга была, — сказал вдруг Степан Трофимович.

Телеграмма! Про вас? Это за сочинения-то Герцена да за вашу поэму, с ума вы сошли, да за что тут арестовать?

Я просто озлился. Он сделал гримасу и видимо обиделся — не за окрик мой, а за мысль, что не за что было арестовать.

Кто может знать в наше время, за что его могут арестовать? — загадочно пробормотал он. Дикая, нелепейшая идея мелькнула у меня в уме.

Степан Трофимович, скажите мне как другу, — вскричал я, — как истинному другу, я вас не выдам: принадлежите вы к какому-нибудь тайному обществу или нет?

И вот, к удивлению моему, он и тут был не уверен: участвует он или нет в каком-нибудь тайном обществе.

Ведь как это считать, voyez-vous.

Как «как считать»?

Когда принадлежишь всем сердцем прогрессу и. кто может заручить­ся: думаешь, что не принадлежишь, ан, смотришь, окажется, что к чему-нибудь и принадлежишь.

Как это можно, тут да или нет ?

Cela date de Petersbourg[641], когда мы с нею хотели там основать журнал. Вот где корень. Мы тогда ускользнули, и они нас забыли, а теперь вспомнили. Cher, cher, разве вы не знаете! — воскликнул он болезненно. — У нас возьмут, посадят в кибитку, и марш в Сибирь на весь век, или забудут в каземате.