Бесы полностью

Ставрогин! — крикнул ему вслед Верховенский, — даю вам день. ну два. ну три; больше трех не могу, а там — ваш ответ!

Глава девятая

СТЕПАНА ТРОФИМОВИЧА ОПИСАЛИ

Между тем произошло у нас приключение, меня удивившее, а Степана Трофимовича потрясшее. Утром в восемь часов прибежала от него ко мне Настасья, с известием, что барина «описали». Я сначала ничего не мог по­нять: добился только, что «описали» чиновники, пришли и взяли бумаги, а солдат завязал в узел и «отвез в тачке». Известие было дикое. Я тотчас же по­спешал к Степану Трофимовичу.

Я застал его в состоянии удивительном: расстроенного и в большом вол­нении, но в то же время с несомненно торжествующим видом. На столе, сре­ди комнаты, кипел самовар и стоял налитый, но не тронутый и забытый ста­кан чаю. Степан Трофимович слонялся около стола и заходил во все углы ком­наты, не давая себе отчета в своих движениях. Он был в своей обыкновенной красной фуфайке, но, увидев меня, поспешил надеть свой жилет и сюртук, чего прежде никогда не делал, когда кто из близких заставал его в этой фуфай­ке. Он тотчас же и горячо схватил меня за руку.

Enfin un ami![609] (Он вздохнул полною грудью.) Cher, я к вам к одному по­слал, и никто ничего не знает. Надо велеть Настасье запереть двери и не впу­скать никого, кроме, разумеется, тех... Vous comprenez?[610]

Он с беспокойством смотрел на меня, как бы ожидая ответа. Разумеется, я бросился расспрашивать и кое-как из несвязной речи, с перерывами и ненуж­ными вставками, узнал, что в семь часов утра к нему «вдруг» пришел губер­наторский чиновник.

Pardon, j'ai oublie son nom. Il n'est pas du pays[611], но, кажется, его при­вез Лембке, quelque chose de bete et d'allemand dans la physionomie. Il s'appelle Rosenthal[612].

He Блюм ли?

Блюм. Именно он так и назвался. Vous le connaissez? Quelque chose d'hebete et de tres content dans la figure, pourtant tres severe, roide et serieux[613]. Фигура из полиции, из повинующихся, je m'y connais[614]. Я спал еще, и, вообра­зите, он попросил меня «взглянуть» на мои книги и рукописи, oui, je m'en souviens, il a employe ce mot[615]. Он меня не арестовал, а только книги. Il se tenait a distance[616] и когда начал мне объяснять о приходе, то имел вид, что я. enfin, il avait l'air de croire que je tomberai sur lui immediatement et que je commencerai a le battre comme platre. Tous ces gens du bas etage sont comme 9a[617], когда име­ют дело с порядочным человеком. Само собою, я тотчас всё понял. Voila vingt ans que je m'y prepare[618]. Я ему отпер все ящики и передал все ключи; сам и по­дал, я ему всё подал. J'etais digne et calme[619]. Из книг он взял заграничные из­дания Герцена, переплетенный экземпляр «Колокола»[620], четыре списка моей поэмы, et, enfin, tout 9а[621]. Затем бумаги и письма et quelques une de mes ebauches historiques, critiques et politiques[622]. Всё это они понесли. Настасья говорит, что солдат в тачке свез и фартуком накрыли; oui, c'est cela[623], фартуком.

Это был бред. Кто мог что-нибудь тут понять? Я вновь забросал его вопро­сами: один ли Блюм приходил или нет? от чьего имени? по какому праву? как он смел? чем объяснил?

— Il etait seul, bien seul[624], впрочем, и еще кто-то был dans l'antichambre, oui, je m'en souviens, et puis.[625]. Впрочем, и еще кто-то, кажется, был, а в сенях сто­ял сторож. Надо спросить у Настасьи; она всё это лучше знает. J'etais surexcite, voyez-vous. Il parlait, il parlait. un tas de choses[626]; впрочем, он очень мало го­ворил, а это всё я говорил. Я рассказал мою жизнь, разумеется, с одной этой точки зрения. J'etais surexcite, mais digne, je vous l'assure[627]. Боюсь, впрочем, что я, кажется, заплакал. Тачку они взяли у лавочника, рядом.

О Боже, как могло всё это сделаться! Но ради Бога, говорите точнее, Степан Трофимович, ведь это сон, что вы рассказываете!

Cher, я и сам как во сне. Savez-vous, il a prononce le nom de Teliatnikoff[628], и я думаю, что вот этот-то и прятался в сенях. Да, вспомнил, он предлагал про­курора и, кажется, Дмитрия Митрича. qui me doit encore quinze roubles de ералаш soit dit en passant. Enfin, je n'ai pas trop compris[629]. Но я их перехитрил, и какое мне дело до Дмитрия Митрича. Я, кажется, очень стал просить его скрыть, очень просил, очень, боюсь даже, что унизился, comment croyez-vous? Enfin il a consenti[630]. Да, вспомнил, это он сам просил, что будет лучше, чтобы скрыть, потому что он пришел только «взглянуть», et rien de plus[631], и больше ничего, ничего. и что если ничего не найдут, то и ничего не будет. Так что мы и кончили всё en amis, je suis tout-a-fait content[632].

Помилуйте, да ведь он предлагал вам известный в таких случаях поря­док и гарантии, а вы же сами и отклонили! — вскричал я в дружеском негодо­вании.