Бесы полностью

Всякий имеет право своего слова. Давая нам угадывать, что отдельных узлов всеобщей сети, уже покрывшей Россию, состоит теперь до нескольких сотен, и развивая предположение, что если каждый сделает свое дело успеш­но, то вся Россия, к данному сроку, по сигналу.

Ах, черт возьми, и без вас много дела! — повернулся в креслах Петр Степанович.

Извольте, я сокращу и кончу лишь вопросом: мы уже видели сканда­лы, видели недовольство населений, присутствовали и участвовали в падении здешней администрации и, наконец, своими глазами увидели пожар. Чем же вы недовольны? Не ваша ли это программа? В чем можете вы нас обвинять?

В своеволии! — яростно крикнул Петр Степанович. — Пока я здесь, вы не смели действовать без моего позволения. Довольно. Готов донос, и, мо­жет быть, завтра же или сегодня в ночь вас перехватают. Вот вам. Известие верное.

Тут уже все разинули рты.

Перехватают не только как подстрекателей в поджоге, но и как пятерку. Доносчику известна вся тайна сети. Вот что вы напрокудили![771]

Наверно, Ставрогин! — крикнул Липутин.

Как. почему Ставрогин? — как бы осекся вдруг Петр Степанович. — Э, черт, — спохватился он тотчас же, — это Шатов! Вам, кажется, всем уже те­перь известно, что Шатов в свое время принадлежал делу. Я должен открыть, что, следя за ним чрез лиц, которых он не подозревает, я, к удивлению, узнал, что для него не тайна и устройство сети, и. одним словом, всё. Чтобы спасти себя от обвинения в прежнем участии, он донесет на всех. До сих пор он всё еще колебался, и я щадил его. Теперь вы этим пожаром его развязали: он по­трясен и уже не колеблется. Завтра же мы будем арестованы, как поджигатели и политические преступники.

Верно ли? Почему Шатов знает?

Волнение было неописанное.

Всё совершенно верно. Я не вправе вам объявить пути мои[772] и как от­крывал, но вот что покамест я могу для вас сделать: чрез одно лицо я могу по­действовать на Шатова, так что он, совершенно не подозревая, задержит до­нос, — но не более как на сутки. Дальше суток не могу. Итак, вы можете счи­тать себя обеспеченными до послезавтраго утра.

Все молчали.

Да отправить же его наконец к черту! — первый крикнул Толкаченко.

И давно бы надо сделать! — злобно ввернул Лямшин, стукнув кулаком по столу.

Но как сделать? — пробормотал Липутин.

Петр Степанович тотчас же подхватил вопрос и изложил свой план. Он состоял в том, чтобы завлечь Шатова, для сдачи находившейся у него тайной типографии, в то уединенное место, где она закопана[773], завтра, в начале ночи, и — «уж там и распорядиться». Он вошел во многие нужные подробности, которые мы теперь опускаем, и разъяснил обстоятельно те настоящие двусмы­сленные отношения Шатова к центральному обществу, о которых уже извест­но читателю.

Всё так, — нетвердо заметил Липутин, — но так как опять. новое при­ключение в том же роде. то слишком уж поразит умы.

Без сомнения, — подтвердил Петр Степанович, — но и это предусмо­трено. Есть средство вполне отклонить подозрение.

И он с прежнею точностью рассказал о Кириллове, о его намерении за­стрелиться и о том, как он обещал ждать сигнала, а умирая, оставить записку и принять на себя всё, что ему продиктуют. (Одним словом, всё, что уже извест­но читателю.)

Твердое его намерение лишить себя жизни — философское, а по-мо­ему, сумасшедшее — стало известно там (продолжал разъяснять Петр Сте­панович). Там не теряют ни волоска, ни пылинки, всё идет в пользу общего дела. Предвидя пользу и убедившись, что намерение его совершенно серьез­ное, ему предложили средства доехать до России (он для чего-то непременно хотел умереть в России), дали поручение, которое он обязался исполнить (и исполнил), и, сверх того, обязали его уже известным вам обещанием кончить с собою лишь тогда, когда ему скажут. Он всё обещал. Заметьте, что он при­надлежит делу на особых основаниях и желает быть полезным; больше я вам открыть не могу. Завтра, после Шатова, я продиктую ему записку, что причи­на смерти Шатова он. Это будет очень вероятно: они были друзьями и вме­сте ездили в Америку, там поссорились, и всё это будет в записке объяснено. и. и даже, судя по обстоятельствам, можно будет и еще кое-что продиктовать Кириллову, например о прокламациях и, пожалуй, отчасти пожар. Об этом, впрочем, я подумаю. Не беспокойтесь, он без предрассудков; всё подпишет.

Раздались сомнения. Повесть показалась фантастическою. О Кириллове, впрочем, все более или менее несколько слышали; Липутин же более всех.

Вдруг он раздумает и не захочет, — сказал Шигалев, — так или этак, а все-таки он сумасшедший, стало быть, надежда неточная.