Бесы полностью

В уме Липутина пронеслось, как молния: «Повернусь и пойду назад: если теперь не повернусь, никогда не пойду назад». Так думал он ровно десять ша­гов, но на одиннадцатом одна новая и отчаянная мысль загорелась в его уме: он не повернулся и не пошел назад.

Пришли к дому Филиппова, но, еще не доходя, взяли проулком, или, луч­ше сказать, неприметною тропинкой вдоль забора, так что некоторое время пришлось пробираться по крутому откосу канавки, на котором нельзя было ноги сдержать и надо было хвататься за забор. В самом темном углу покривив­шегося забора Петр Степанович вынул доску; образовалось отверстие, в ко­торое он тотчас же и пролез. Липутин удивился, но пролез в свою очередь; за­тем доску вставили по-прежнему. Это был тот самый тайный ход, которым ла­зил к Кириллову Федька.

Шатов не должен знать, что мы здесь, — строго прошептал Петр Сте­панович Липутину.

III

Кириллов, как всегда в этот час, сидел на своем кожаном диване за чаем. Он не привстал навстречу, но как-то весь вскинулся и тревожно поглядел на входивших.

Вы не ошиблись, — сказал Петр Степанович, — я за тем самым.

Сегодня?

Нет, нет, завтра. около этого времени.

И он поспешно подсел к столу, с некоторым беспокойством приглядыва­ясь ко встревожившемуся Кириллову. Тот, впрочем, уже успокоился и смот­рел по-всегдашнему.

Вот эти всё не верят. Вы не сердитесь, что я привел Липутина?

Сегодня не сержусь, а завтра хочу один.

Но не раньше, как я приду, а потому при мне.

Я бы хотел не при вас.

Вы помните, что обещали написать и подписать всё, что я продиктую.

Мне всё равно. А теперь долго будете?

Мне надо видеться с одним человеком и остается с полчаса, так уж как хотите, а эти полчаса я просижу.

Кириллов промолчал. Липутин поместился между тем в сторонке, под портретом архиерея. Давешняя отчаянная мысль всё более и более овладева­ла его умом. Кириллов почти не замечал его. Липутин знал теорию Кирилло­ва еще прежде и смеялся над ним всегда; но теперь молчал и мрачно глядел во­круг себя.

А я бы не прочь и чаю, — подвинулся Петр Степанович, — сейчас ел бифштекс и так и рассчитывал у вас чай застать.

Пейте, пожалуй.

Прежде вы сами потчевали, — кисловато заметил Петр Степанович.

Это всё равно. Пусть и Липутин пьет.

Нет-с, я. не могу.

Не хочу или не могу? — быстро обернулся Петр Степанович.

Я у них не стану-с, — с выражением отказался Липутин. Петр Степано­вич нахмурил брови.

Пахнет мистицизмом; черт вас знает, что вы все за люди!

Никто ему не ответил; молчали целую минуту.

Но я знаю одно, — резко прибавил он вдруг, — что никакие предрас­судки не остановят каждого из нас исполнить свою обязанность.

Ставрогин уехал? — спросил Кириллов.

Уехал.

Это он хорошо сделал.

Петр Степанович сверкнул было глазами, но придержался.

Мне всё равно, как вы думаете, лишь бы каждый сдержал свое слово.

Я сдержу свое слово.

Впрочем, я и всегда был уверен, что вы исполните ваш долг, как незави­симый и прогрессивный человек.

А вы смешны.

Это пусть, я очень рад рассмешить. Я всегда рад, если могу угодить.

Вам очень хочется, чтоб я застрелил себя, и боитесь, если вдруг нет?

То есть, видите ли, вы сами соединили ваш план с нашими действиями. Рассчитывая на ваш план, мы уже кое-что предприняли, так что вы уж никак не могли бы отказаться, потому что нас подвели.

Права никакого.

Понимаю, понимаю, ваша полная воля, а мы ничто, но только чтоб эта полная ваша воля совершилась.

И я должен буду взять на себя все ваши мерзости?

Послушайте, Кириллов, вы не трусите ли? Если хотите отказаться, объя­вите сейчас же.

Я не трушу.

Я потому, что вы очень уж много спрашиваете.

Скоро вы уйдете?

Опять спрашиваете?

Кириллов презрительно оглядел его.

Вот, видите ли, — продолжал Петр Степанович, всё более и более сер­дясь и беспокоясь и не находя надлежащего тона, — вы хотите, чтоб я ушел, для уединения, чтобы сосредоточиться; но всё это опасные признаки для вас же, для вас же первого. Вы хотите много думать. По-моему, лучше бы не ду­мать, а так. И вы, право, меня беспокоите.

Мне только одно очень скверно, что в ту минуту будет подле меня гади­на, как вы.

Ну, это-то всё равно. Я, пожалуй, в то время выйду и постою на крыль­це. Если вы умираете и так неравнодушны, то. всё это очень опасно. Я выйду на крыльцо, и предположите, что я ничего не понимаю и что я безмерно ниже вас человек.

Нет, вы не безмерно; вы со способностями, но очень много не пони­маете, потому что вы низкий человек.

Очень рад, очень рад. Я уже сказал, что очень рад доставить развлече­ние. в такую минуту.

Вы ничего не понимаете.

То есть я. во всяком случае я слушаю с уважением.

Вы ничего не можете; вы даже теперь мелкой злобы спрятать не може­те, хоть вам и невыгодно показывать. Вы меня разозлите, и я вдруг захочу еще полгода.

Петр Степанович посмотрел на часы.

Я ничего никогда не понимал в вашей теории, но знаю, что вы не для нас ее выдумали, стало быть, и без нас исполните. Знаю тоже, что не вы съели идею, а вас съела идея, стало быть, и не отложите.

Как? Меня съела идея?

Да.

А не я съел идею? Это хорошо. У вас есть маленький ум. Только вы драз­ните, а я горжусь.